Литературный журнал
№40
ФЕВ
ФЕВ
Александр Евсюков – Волна восходит к пирамиде
Стихотворение вне биографии
В этом небольшом эссе я сосредоточу своё внимание на одном конкретном стихотворении Давида Самойлова. Именно оно произвело на меня такое глубокое впечатление, что стало единственным русским верлибром, который запросто запомнился мне наизусть. При этом я сознательно не увязываю его ни с какими подробностями человеческой или творческой биографии автора и конкретным временем написания. Здесь важнее и интереснее не сиюминутные, а более долгие смыслы, подкреплённые числами в их причудливых взаимоотношениях между собой.
В этот час гений садится писать стихи.
В этот час сто талантов садятся писать стихи.
В этот час тыща профессионалов садятся писать стихи.
В этот час сто тыщ графоманов садятся писать стихи.
В этот час миллион одиноких девиц садятся писать стихи.
В этот час десять миллионов влюблённых юнцов садятся писать стихи.
В результате этого грандиозного мероприятия
Рождается одно стихотворение.
Или гений, зачеркнув написанное,
Отправляется в гости.
Что мы видим, помимо шести предсказуемых и даже навязчивых повторов («в этот час» «садится/садятся писать стихи»)? Видим 10 написанных строк и 66 слов, сказанных поэтом о поэзии, точнее, о естественной её иерархии в форме своеобразной пирамиды (видной даже графически: справа – вершина, а слева – основание). Или, наоборот, любая подобная иерархия навязана искусственно? Попробуем разобраться.
Наверху – гений, как и положено, один. Именно ему суждено отчитаться за этот самый «час» перед вечностью или же поставить прочерк. При этом «час» – понятие вроде бы максимально конкретное, один круг минутной стрелки – однако здесь он, с большой вероятностью, отличается от привычного нам часа, почти как наш будний день от одного из дней-эпох самого главного Творца. На два математических порядка ниже расположились «сто талантов». Получается, они – опора гения. Им по силам уловить живые чёрточки времени, без которых народ и культура останутся неполными, однако текущую литературную деятельность каждого из них сравнительно с гением можно оценить всего лишь как копейку к рублю. Следующей ступенью расширяющейся пирамиды становится «тыща профессионалов» – способных ремесленников, хорошо освоивших структуру и отделку, умеющих угодить вкусам публики, но, как правило, только качественно имитирующих подлинность творческого переживания. Заметим, профессионалы уступают талантам всего на один порядок, граничат, но не сливаются с ними.
Гораздо ниже оказались «сто тыщ графоманов», оперирующие готовыми, чаще всего давно затёртыми штампами, а при малейшей попытке разрыва шаблона сваливающиеся в самопародию. Обращу внимание, что «графоман» здесь – вовсе не оскорбление, как принято считать. Он – скорее этакий нижний сегмент пишущего среднего класса. Разумеется, мы сразу выносим за скобки все необоснованные претензии самих версификаторов на более важную роль и широкое культурное признание.
Однако и на графоманов завистливо поглядывают некоторые из «миллиона одиноких девиц», причём не только в плане возможных личных отношений. На самом дне – оно же основание пирамиды – расположились трудно исчислимые полчища заведомых дилетантов из «десяти миллионов влюблённых юнцов». Очень скоро они преобразятся, и либо перестанут изливать свои чувства в рифму, либо неизбежно заберутся на одну из более высоких ступеней. Но неужели эта многомиллионная пишущая толпа всеми усилиями способна породить всего одно настоящее поэтическое высказывание?!
Согласно Самойлову, именно так. По сути, это коллективное творчество, где каждому отведена своя скромная или почётная роль. Не только каждый профессионал оказывается на счету, но и всякий залетевший на обманчивый поэтический свет юнец-мотылёк может неведомым ему самому образом стать причиной знаменитого «эффекта бабочки». Всей этой среды людей, нуждающихся в поэзии, и всех этих бессчётных, но необходимых усилий требует Творчество (в данном случае именно так – с заглавной буквы), чтобы достигнуть пика и раскрыться по-настоящему.
Помимо уже упомянутой пирамиды, в поэтическом сюжете стихотворения ощущается и другой, во многом противоположный образ – волна. И если пирамида максимально устойчива, крепко выстроена и выверена, то волна – само воплощение стихийной пластики движения. Здесь профессионалы, таланты и, безусловно, гений – поэтический нектон, то есть живые организмы разных размеров, способные не только жить в водной стихии, но и следовать собственным курсом. Графоманы, одинокие девицы и влюблённые юнцы – уже скорее планктон, плывущий в сформированном задолго до их появления потоке образов и выражений.
Итак, в стихотворении десять прописанных строк. 10 – символ целостной завершённости и совершенства (Здесь и десять заповедей и китайское небесное число, представляющее всю вселенную, и, конечно, базовое число десятичной системы). В этих строках шестьдесят шесть слов. 66 – считается числом воспитания, роста через любовь, развития потенциала и поддержки. Несбалансированное число 66 обернётся гневом и агрессией, если человек не чувствует, что получает именно то, чего заслуживает. Не достигший совершенства и признания творец-пассионарий, может кинуться перестраивать само мироздание.
В центре – самая длинная, «высокая» строка. Рядом – пропущенная «пустая» строчка, необходимая пауза перед финалом. После неё уже нет места повторам – их сменяет афористичная чёткость вывода.
Безотносительную, непреходящую и по меркам человеческой культуры вечную ценность имеют произведения гения. Но как определить этого самого гения? Возможно, это кто-то вроде пожизненного литературного монарха? Или, скорее, поэтического президента с ограниченным сроком правления? Предположу, что совмещённые воедино дар и вызов, испытание и лотерейный билет судьбы невозможно свести ни к какой, даже самой (без)ответственной должности. У каждого нового зафиксированного культурой «часа» свой особенный гений, которому дано либо «родить стихотворение», либо «зачеркнуть написанное». Одни в силах с честью принять вызов, и не раз, вступая в первый, вневременной, ряд. Вторые не справляются и в итоге «зачёркивают» то ценное, что могло бы обессмертить их.
Полагаю, что есть и третьи – они порождают то самое одно стихотворение, и это их единственное полновесное слово может прожить долго, хотя имена создателей стираются из народной и социальной памяти, хранимые только узким кругом специалистов.
Но очевидно одно – все участники этого литературного забега нужны, и даже капля пены с волны или самая малая песчинка вовсе не случайны, а жизненно важны для непрерывного поэтического развития.
В этот час сто талантов садятся писать стихи.
В этот час тыща профессионалов садятся писать стихи.
В этот час сто тыщ графоманов садятся писать стихи.
В этот час миллион одиноких девиц садятся писать стихи.
В этот час десять миллионов влюблённых юнцов садятся писать стихи.
В результате этого грандиозного мероприятия
Рождается одно стихотворение.
Или гений, зачеркнув написанное,
Отправляется в гости.
Что мы видим, помимо шести предсказуемых и даже навязчивых повторов («в этот час» «садится/садятся писать стихи»)? Видим 10 написанных строк и 66 слов, сказанных поэтом о поэзии, точнее, о естественной её иерархии в форме своеобразной пирамиды (видной даже графически: справа – вершина, а слева – основание). Или, наоборот, любая подобная иерархия навязана искусственно? Попробуем разобраться.
Наверху – гений, как и положено, один. Именно ему суждено отчитаться за этот самый «час» перед вечностью или же поставить прочерк. При этом «час» – понятие вроде бы максимально конкретное, один круг минутной стрелки – однако здесь он, с большой вероятностью, отличается от привычного нам часа, почти как наш будний день от одного из дней-эпох самого главного Творца. На два математических порядка ниже расположились «сто талантов». Получается, они – опора гения. Им по силам уловить живые чёрточки времени, без которых народ и культура останутся неполными, однако текущую литературную деятельность каждого из них сравнительно с гением можно оценить всего лишь как копейку к рублю. Следующей ступенью расширяющейся пирамиды становится «тыща профессионалов» – способных ремесленников, хорошо освоивших структуру и отделку, умеющих угодить вкусам публики, но, как правило, только качественно имитирующих подлинность творческого переживания. Заметим, профессионалы уступают талантам всего на один порядок, граничат, но не сливаются с ними.
Гораздо ниже оказались «сто тыщ графоманов», оперирующие готовыми, чаще всего давно затёртыми штампами, а при малейшей попытке разрыва шаблона сваливающиеся в самопародию. Обращу внимание, что «графоман» здесь – вовсе не оскорбление, как принято считать. Он – скорее этакий нижний сегмент пишущего среднего класса. Разумеется, мы сразу выносим за скобки все необоснованные претензии самих версификаторов на более важную роль и широкое культурное признание.
Однако и на графоманов завистливо поглядывают некоторые из «миллиона одиноких девиц», причём не только в плане возможных личных отношений. На самом дне – оно же основание пирамиды – расположились трудно исчислимые полчища заведомых дилетантов из «десяти миллионов влюблённых юнцов». Очень скоро они преобразятся, и либо перестанут изливать свои чувства в рифму, либо неизбежно заберутся на одну из более высоких ступеней. Но неужели эта многомиллионная пишущая толпа всеми усилиями способна породить всего одно настоящее поэтическое высказывание?!
Согласно Самойлову, именно так. По сути, это коллективное творчество, где каждому отведена своя скромная или почётная роль. Не только каждый профессионал оказывается на счету, но и всякий залетевший на обманчивый поэтический свет юнец-мотылёк может неведомым ему самому образом стать причиной знаменитого «эффекта бабочки». Всей этой среды людей, нуждающихся в поэзии, и всех этих бессчётных, но необходимых усилий требует Творчество (в данном случае именно так – с заглавной буквы), чтобы достигнуть пика и раскрыться по-настоящему.
Помимо уже упомянутой пирамиды, в поэтическом сюжете стихотворения ощущается и другой, во многом противоположный образ – волна. И если пирамида максимально устойчива, крепко выстроена и выверена, то волна – само воплощение стихийной пластики движения. Здесь профессионалы, таланты и, безусловно, гений – поэтический нектон, то есть живые организмы разных размеров, способные не только жить в водной стихии, но и следовать собственным курсом. Графоманы, одинокие девицы и влюблённые юнцы – уже скорее планктон, плывущий в сформированном задолго до их появления потоке образов и выражений.
Итак, в стихотворении десять прописанных строк. 10 – символ целостной завершённости и совершенства (Здесь и десять заповедей и китайское небесное число, представляющее всю вселенную, и, конечно, базовое число десятичной системы). В этих строках шестьдесят шесть слов. 66 – считается числом воспитания, роста через любовь, развития потенциала и поддержки. Несбалансированное число 66 обернётся гневом и агрессией, если человек не чувствует, что получает именно то, чего заслуживает. Не достигший совершенства и признания творец-пассионарий, может кинуться перестраивать само мироздание.
В центре – самая длинная, «высокая» строка. Рядом – пропущенная «пустая» строчка, необходимая пауза перед финалом. После неё уже нет места повторам – их сменяет афористичная чёткость вывода.
Безотносительную, непреходящую и по меркам человеческой культуры вечную ценность имеют произведения гения. Но как определить этого самого гения? Возможно, это кто-то вроде пожизненного литературного монарха? Или, скорее, поэтического президента с ограниченным сроком правления? Предположу, что совмещённые воедино дар и вызов, испытание и лотерейный билет судьбы невозможно свести ни к какой, даже самой (без)ответственной должности. У каждого нового зафиксированного культурой «часа» свой особенный гений, которому дано либо «родить стихотворение», либо «зачеркнуть написанное». Одни в силах с честью принять вызов, и не раз, вступая в первый, вневременной, ряд. Вторые не справляются и в итоге «зачёркивают» то ценное, что могло бы обессмертить их.
Полагаю, что есть и третьи – они порождают то самое одно стихотворение, и это их единственное полновесное слово может прожить долго, хотя имена создателей стираются из народной и социальной памяти, хранимые только узким кругом специалистов.
Но очевидно одно – все участники этого литературного забега нужны, и даже капля пены с волны или самая малая песчинка вовсе не случайны, а жизненно важны для непрерывного поэтического развития.