Литературный журнал

За окном – тихий рождественский снег – нескончаемый разговор земли и неба. Мы сидим на зимней веранде и пьем чай с поэтом и автором песен Ольгой Радзивилл. Говорим о творчестве, о древних кодах, что оживают в современном слове.

– Ольга, я знаю, что вы не только поэт, член Союза Писателей России, но и общественный деятель. Президент Фонда Возрождения народной культуры. С чего все началось?

– Я выросла в питерской писательской семье, где за ужином родители могли обсуждать слабые места в сюжете и спорили, должен ли герой страдать до катарсиса или вместо него, и можно ли убить персонажа, если он ещё не разобрался, зачем родился. Ещё в моей жизни было много семейных преданий. О наших предках, князьях Радзивиллах, о дедушке-полярнике, о том, что мама родилась на льдине, в Арктике, на полярной станции.

Со временем у меня появился эдакий внутренний диктофон, который ловил ритм дождя, обрывки слов.

Снизу – фонтаны, а сверху – дожди.
Небо припухло от пролитых слез.
Адмиралтейства иголка в груди –  
Сердце иголкой – прошито насквозь...

Затем пришла музыка. И сейчас я записываю свои песни и пою в дивной этно-фьюжн группе «ЗАТРИМОРЯ».

– Вы часто обращаетесь к архетипам, мифам и символам. Почему?

– Мама пела мне на ночь народные песни и романсы: «Извела меня кручина, подколодная змея», «Ямщик, не гони лошадей!», «Хороша я, хороша, да плохо одета». Я очень рано познакомилась с фольклором. Для меня современный мегаполис накладывается на древнее капище, а поступок человека – на сюжет из сказки. Много лет была погружена в изучение культурно-исторической психологии, которую преподавал (и сейчас преподает) философ, писатель, этнограф, профессор психологии – Александр Александрович Шевцов. Я изучала на его семинарах психологию обряда. Мы пели народные песни. И могу сказать, что народная культура – это что-то совершенно неведомое.

Вот взять праздник. В современной культуре это лишь приятный довесок к серьезной жизни. Для человека глубинной традиции, наоборот – празднование и праздность были основой жизни. Трудились, чтобы поддержать жизнь тела, но только для того, чтобы продолжать праздновать Жизнь. Совсем иная философия. Трудились, конечно, тоже много. Но и праздников на Руси было больше двухсот! Любой труд обряжался песнями. Уловить какой-то важный образ и закрепить его в узоре, кружеве, одежде, орнаменте.

– Вы возглавляете Фонд Возрождения народной культуры. Это миссия возрождения утраченного, заложенного в нашем культурном коде. Как это направление может соприкасаться с современностью?

– Это тоже форма высказывания. Вот был задуман очень большой, можно сказать, цивилизационный проект – «Остров Буян – русская Гиперборея». Мы готовили его несколько лет. Было предусмотрено строительство мифологического парка с огромным Дубом-зданием – Мировым древом, выставка-лабиринт с экскурсией Вадима Демчога, художественный фильм по сказочному роману «Река Смородина», музыкальный ряд.

Я вижу Остров Буян как проект возвращения больших смыслов. Есть у нас, оказывается, великая сверкающая прародина, объединявшая когда-то все индоевропейские народы. И зная это, можно найти дорогу домой.
Для меня пока проект «Остров Буян» — это и есть такой вселенский театр, где я и драматург, и режиссёр, и продюсер. Это создание навигационной системы для души. В мире, где размыты ориентиры, я пытаюсь выстроить символ архетипического Истока, откуда берется наша идентичность. 

– Почему в вашей песне "Змилуан" ("Огненный змей") появился этот персонаж из славянской мифологии, и в такой теплой, человечной, интерпретации? Он поёт героине колыбельную, зовёт за собой, у них складываются особые отношения.

– Да, с этой песней получилось что-то странное, конечно. Это моя интерпретация. Это древний и пугающий архетип Огненного Змея – в наших мифах его боятся, считают полазником, который приходит ночью к одиноким женщинам, вдовам, солдаткам в образе их умершего мужа. Но был еще и другой змей в древних мифах – Змиулан, он – символ огня и неизрасходованной, бушующей жизненной силы, не разрушительной, а творящей!

Моя песня – это тоска по другому миру, это объятие и призыв. Я пою ему колыбельную. Я говорю: «Успокойся, не бей крыльями, ляг у моей печки, расскажи, о чём ты мечтал все эти века». А современному слушателю я говорю: не убегайте от своей внутренней стихии, от страсти, от силы. Это и есть диалог с архетипом.