Литературный журнал
№23
июЛ
Прозаик и поэт Алексей Шепелёв

Алексей Шепелёв RAVE PARTY нулевых (18+)

Фрагмент повести «Луч света в тёмном автобусе»
Алексей Шепелёв (р. 1978) – прозаик, поэт, журналист, лидер группы «Общество Зрелища». Публиковался в журналах «Дружба народов», «Новый мир», «Юность» и др. Лауреат премии «Нонконформизм» (2013), лауреат журнала «Север» (2009), международной Отметины им. Д. Бурлюка (2003), финалист премий «Дебют» (2002), Андрея Белого (2014), «Чистая книга» (2019), Международного конкурса им. К. Леонтьева (2022), лонг-листер премий «Нацбест» (2017), «Ясная Поляна» (2018), «Неистовый Виссарион» (2019) и др. Автор нескольких книг стихов и крупной прозы. Исследователь творчества Достоевского и Набокова, кандидат филологических наук. Член СП Москвы.
***
Уже при выходе я твёрдо знал, что нажираться никак не собираюсь: жрут, когда нет вообще никакой надежды, никому не нужен, никто к тебе не придёт и сам ты никуда ни с кем не двинешься – ни в какие походы и гости. Разве что лишь привычные алкодрузья, – но это как Проксима Центавра от намеченного похода в клуб и Системы танцулек с чиксами.
На остановке, когда мимо шёл автобус, Катя пряталась за боковиной – как бы мама из окна не засекла!
На Кольце мы встретили Пуха и ещё трёх-четырёх подружек и всею процессией отправились на променад до клуба. Понятие «фейсконтроль» тогда уже бытовало (и я на него надеялся: может, хоть поменьше будет вездесущей гопоты), но в клубы в те ранние нулевые вообще пускали практически всех, с любого приличного look-возраста. Как и продавали кругом курево и спиртное…
Я почуял неладное сразу, когда смекнул, что вокруг царит какое-то странное возбуждение, все странно переговариваются, а идём мы подворотнями. Пытался отозвать Катю поговорить, но она только весело отнекивалась, что «сейчас сам всё увидишь». Ну, веселье так веселье, думал я, всё же молодость. Кто же мог сразу знать, что один из участников нашей дэнс-туристической экспедиции на ночёвку домой уже не вернётся. И отгадайте, кто.

***
Наконец, недалеко от клуба в одной грязной подворотне остановились: «Здесь!» Пух что-то звякающее выволок из тайника под кирпичами, маленькая Ксюша и рослая Роксана поспешили в заросли и лопухи писать и вышли оттуда с баклажками «запивки» и пакетом пластиковых стаканов.
Закуси не было никакой – о ней даже и речь не велась! – и все эти, извините, пятнадцати-шестнадцатилетние самостоятельные юницы, шкодливо-феминистически не обращая внимания на присутствие двух старших по возрасту мужланов (Пуху было 17, в 18 он умер от передоза), начали чуть ли не из горла раскушивать водку, то неумело запивая её ершистой газированной дрянью, то просто закуривая сигаретами.
Надо ли говорить, что я, видавший уже, наверно, все виды алкоперверсий, всё равно был несколько шокирован. Пытался образумить: сначала тактично, с шутками, потом, минут через пятнадцать, когда понял, что происходит, – и сколь это неэстетично, неэтично, механистично… Оказалось, что общий друг всех девочек Пух не собирался не только пить, но и идти в клуб. Он резко исчез: утопал по своим делам – гораздо, видимо, предпочтительным, чем все эти ритуальные пляски с зелёным сестринством Кольца в кольцах зелёного змия. А я был вынужден, как мог, увещевать и бороться – но всплески моих призывов к разуму так и тонули в бьющем фонтаном внезапном веселье. Все, в том числе и Катя, мгновенно сделались какими-то заворожёнными – ни бросить и уйти, ни утянуть их в клуб… Пару раз я выпил – да мне и пить в таких мерзостных условиях не хотелось!
Особенно мне было непонятно и даже обидно, что меня как-то вообще вынесли за скобки: у них это, видите ли, за месяц было запланировано! Могли бы преспокойно дома выпить – чессно-благородно, с какой-никакой закусью. И Пух, и все гёрлскаутс, да и вообще могли бы и кавалеров пригласить. Уж коли и меня-автора не боятся, и столь отчаянно настроены на кушанье, то гляди и заслуженные алкосталкеры показались бы не настоль монструозны. Тем более, что в пещерных моих чертогах собирались не ходоки по дамкам hot и do, но в основном возвышенные доброхоты донкихотские. Могли бы и потанцевать немного – хотя бы для разминки… Ещё логичней и проще – вдвоём бы с ней выпили. И может, не так уж и скучно: я мог бы и сольно выступить, чтобы она, все они надорвали животики, поразившись, «что вообще человек может в природе из себя являть». Всё лучше, чем подворотня.
С большим трудом, уже выбивая из рук стаканы и сигареты, пряча в лопухи недопитые баттлы, хватая и таща их всех по одной и пачками, я довёл всю эту делинквентную гурьбу до дверей с пришпиленной афишей «RAVE-PARTY!!!». Их с радостью пропустили. Они, как голодные к источнику, кинулись к коктейльному бару – та же водка, но разбавленная той же запивкой и в десять раз дороже.
Конечно, рейверского тут было не так уж чтоб через край… Раз пять я уже бывал с Катей в этих тогда только-только открывшихся клубах – и каждый раз недоумевал. Слетаются, как мошки на свет керосинки, все девахи – и заседают по углам, блестя зелёными зубами, часами мусоля очередной стакан или даже бутылку спрайта, стоящую как настоящая поллитровка! Мало-мальски серьёзное романтическое знакомство здесь невозможно: долбит музыка, все толкутся, нужны «лавэ на дринки». Всё же все наши знакомые школярки – это ведь девчурки умные, чего-то в жизни ждущие, для провинции тогда – вообще диво дивное.
И вот они сидят с напускным уставше-отшивающим взором, взирая-поражаясь, как и я, что многие вокруг уже не по погодке растелешились, не по-постсовсковому раскрепостились… Веселье вроде, натужный карнавал. Но вообще ведь в нашем русском, послесоветском полушарии у всех, говорят, левое полушарие подтормаживает – поэтому кругом все взгляды стреляют депрессивно, пусть даже это и юные милашки в полутёмном, как сельский погреб, клубе иль автобусе. Но стоит лишь от этой затаённой достоевщины дорваться до прозрачной вонючей отравы – всё преображается. И городской клубешник, и сельский клуб, и даже автобус. Вот, полюбуйтесь на доченек!..
Нет, друзья-однополчане, впустую-вхолостую однообразно дрыгаться, пусть на каких-то там невнятных стимуляторах, – разве сопоставимо сие с родной синергийно-эмерджентной стихией разгула и плясок!
И вот и я, друзья, со школьно-сельских пор король танцпола, выступил на авансцену меж пяти распалённых палёной водкой и опалённых стробоскопными кометами дочек!.. Adelante[1], fuck-suck! Тут Prodigy ургентно полагается и припадочно загнуться буквой «зю» в нижний брейк камаринского!
Но музыка пока была другая, и Катя, как не пытался я её сразу выкружить, всё как специально уходила от персонального со мной со-дэнсинга.
Девочки были ничего, но более-менее растворены в почти непролазной мерцающей синеве (освещения и всеобщего угарного дыхания), так что сидящее по углам за столиками бычьё особо не обращало внимания на то, почему вокруг одного какого-то струщака вьются аж пять «готовых на всё» малолеток. А вот Катя… На неё уже стали обращать. И не гопники-ровесники привычные, а прямо при всей респектабельности бандюганские туши, широко заседающие и оценивающе наливающие кровью бельма. Вскакивали из-за стола, и когда она, шатаясь и пританцовывая, шла за очередным коктейлем, пытались перехватить-познакомиться.
Один раз её выручила Вар-Вара брутальновато-упругая, но симпатичная герла с Кольца, на несколько лет старше. С ней все были знакомы месяца два, и лишь недавно, перестав побаиваться – почти как меня! – начали говорить «нормальная» и понемногу с ней тусить, и уже не на Кольце, а всё в этих треклятых клубах. Она сама, как рассказывали, именовалась так грубовато-раздельно – «Вар-Вара», и, видимо, сама с первых слов знакомства рекомендовалась яркой этикеткой ориентации; даже я с ней несколько раз мельком общался.
Катя же, то ли интуитивно почувствовав опасность, то ли надразнившись, наконец-то примкнула ко мне в танце. Это, конечно, не медленный танец и не романтические извивы с короткой дистанцией, но всё же некое фронтальное сопоставление есть. Вот она предо мной – эта Катя Филиппова, танцует со мной! Аполлоническое, дионисийское, солнечное, лунное – всё в ней! Всё это как будто в ненашей, в перевёрнутой реальности, в какой-то преисподней: всё нестерпимо синее, ярко-салатовые светящиеся – вампирские! – зубы, бенгальские звёздочки глаз, в кроткой майке невидимые руки, блестящий над грубыми солдатскими штанцами живот – как будто безрукая Венера или – многорукая Лакшми, и вокруг калейдоскопом полуголых потных живых телес и неживых тел-теней мельтешит всякое…
Красное – синее, негатив инферно. Сатурналии! Сатурация – цвета и света, кислорода, спирта и прочей гадости в крови…
Под сногсшибательные, зубодробительные барабанно-световые трели я наращиваю частоту и амплитуду телодвижений. Смотря на меня, захлёбываясь смехом и алкогольно-химической радостью, заводится и она… Ну, вот посмотрим, на что ты способна! Ты с кем затеяла тягаться, желторотая дочинда?!.
Кате вдруг передают пластиковую бутылку (все потные, жадно глотают), а она, едва отпив, давясь, выплёскивает всю её мне в лицо! Нет, не всю – р-раз! – и вторую половину на пылающую фиолетово-синим негативом майку с товарищем Че.
Jah! жахнула! Ответная реакция просчитывается ушедшим в само-бессознательное мозгом в сотые доли секунд – я лишь смеюсь, задирая майку, вытирая ей пупок. Это же Катя – это же малолетки – такие у них, наверно, шутки!
Попробовал, на ходу отжимая, с пальцев – не спрайт, не что-то ещё – вода! Выхватить бутылку – хоть несколько капель на неё!
Наконец-то из путано-гладкого однообразия резкими и рваными, как будто забивают гвозди, не заботясь вбить их ровно, блок-битами выбивается утяжеленный ремикс «Химикала» – и я в считанные секунды теряю пространственные (верх-низ, что вокруг) и временные (где я, кто-что вообще) координаты.
Очнулся, задыхаясь, вырывая у девушек бутылку: Кати нет. Смотрю, хожу-ищу, шатаясь, – нет нигде!
– Ты Катю ищешь?!.. – орёт мне в ухо, подпрыгивая, миниатюрная Ксюша.
Что-то кричит, пищит, тащит меня с танцпола, чтоб докричаться.
Выглядит так, как будто сопливая nerdy-glassed[2] тянет распоясавшегося чувака в сортир для минета. Вот ещё бычьё со стороны увидит – тут и майка-то уже покраснела – подвалит. По её хватке и голосу я уже чувствую, что и сама она как-то не того…
Дебор, Генон, what’s going on?!.
Тут до меня дошла ещё одна сногсшибательная истина: а ведь они, ещё до водки с пивом, или уже здесь под коктейли, наверняка закинулись ещё чем-то! Не зря же они, блин, тащили за собой Пуха – он-то и снабдил их каким-нибудь копеечным «циклом» или «феном».
Вот fuck, вот the fuck! Распелся:I had too much to dream last night!..
Приземляемся на банкетку в коридоре у сортира. Подлетает Роксана. И они вдвоём орут мне в оба – и так продолбанных до резкой боли! – уха:
– Лёх, ты только не волнуйся, Кате плохо, она в туалете, она сказала тебе сказать, ей очень неудобно, она просила тебе сказать…
– Где она?! – я вырываюсь и порываюсь прорваться в сортир.
С пятого раза они затаскивают меня опять на банкетку и с десятого убеждают, что волноваться особо нечего – «ну, стошнился человек, с кем не бывает».
Когда я, наконец, успокоился, меня отпустили самого зайти в сортир. В предбаннике на секунду распахнулась дверца в дамское отделение, и вспышкой двадцать пятого кадра предо мной сверкнула – мутно мелькнула живописная сцена «Катя и унитаз», вернее, непосредственно за ней следующая и ещё более живописная: будущая манекенщица на четвереньках в коридоре, на мокром грязном кафеле, как будто бедная овечка с кем-то бодается…
Я рванул было напрямик, но меня перехватили. Всячески убедили, что «всё ОК, щас уже скоро Катя выйдет».
Ладно, пока она там блюёт и блеет, я под пару разошедшихся треков сбацаю!

***
Наконец-то меня, с застрявшим у глотки сердцем обмякшего на полу у стенки, приходят опять дермыжить девушки.
Hey boy, hey girl! Disco dancer! – а, вот я где!..
– Лёх, ты не волнуйся, – вновь полупьяно орут они нестерпимым стерео, – Катя извиняется, но ей всё ещё плохо, сам понимаешь, не обижайся, но она не может поехать сегодня к тебе, она поедет сейчас к Вар-Варе, уже машину вызвали…
«Не волнуйся, не обижайся!», «Катя извиняется, Катя не может!» – какая доверительная вежливость, так и слышатся слова Её Величества Екатерины, столь бережно из сортира переданные. А есть ведь у неё и иные манеры – просто продинамить и обломать, казнить и в Сибирь (пешкодралом в Строитель!), без всяких там извинений.
– …Ты не помнишь, – орут наперсницы, – были ли у неё вещи… и где она их оставила? В раздевалке?..
Это я «не помнишь» – вы не ослышались! Чую, что и от них уже разит наскоро зажёванной «Стиморолом» рвотой.
–Рюкзачок и куртка, в гардеробе!
–А номерок?!
–Номерок в левом заднем кармане штанов у Кати! Или в правом на колене!
Если не потеряла.
– …В правом!!! – ору я.
Надо же – Вар-Вара! «У Вар-Вары – то, у Вар-вары – сё! Уголь активированный, какой-то там сорбет, сорбент… липовый чай!...» Особый тип женственности, отдающий даже чем-то деревенским, хотя, понятно, пограничные такие девахи чисто городские, даже столичные. Липовый! активированный! Светка – та, наоборот, чистый сеновал, хотя тоже бывала в деревне лишь по заданию редакции. А тут – спортивный костюм – конечно, апофеоз для меня пубертатной сельской эротики, – но и тот не простой, дорогущий какой-то германский, ничем не похожий на гоповские турецкие «Абидасы». Такой же экзотичной фирменности белоснежные «крассы» – впрочем, на её упругий брутал юбку или платье как-то совсем не напялишь – и якобы всё это даже не из секонда, а родаки чуть ли не дипломаты.
– Лёх, аллё, Катя просила, чтоб ты её не провожал – ну, типа, не хочет, чтобы видел её сейчас… Там Вар-Вара и Лида, они проводят. Завтра она тебе позвонит…
А я, про себя беззвучно-бессильно матерясь, теряюсь… Как, куда, блин, позвонит? – на деревню дядюшки?!.
Все Золушки, Снегурочки и Сине-Красные Шапочки как-то вмиг растаяли – видно, поехали по пути на той же машине. А златоцепочное бычьё напротив – как со своих цепей приличия сорвалось: вместо транса, бигбита и драм-н-бэйса вдруг зазвучало «по заказу трудящихся» куда более привычное!..
Резко срулив, я брёл уже по ночному городу… Денег на проезд не было. До безумия хотелось выжрать, а ещё больше и злее – что-нибудь разбить. Такие, блин, эмодзи, что нет для них картинок! Намеревался было заночевать, как пару раз уже с отчаяния со мной случалось, на лавочке в парке. Но под утро и летом нехило холодает, схватывают похмельный негатив и тряска, и всё равно приходится влачиться пешком домой или целых 10 км в Строитель к родственникам. Порывался даже вернуться на дискач, но желание выпивки пересиливало. И самое паскудное – что и на бутылку-то пива не наскрести!
Я следовал по Советской, всерьёз присматриваясь, что бы такое размандохать. Но желательно, чтоб тебя самого тут же не избанцали и не забрали в ментуру.
И вдруг – осенило. Помчался бегом, зарулил в знакомую подворотню, стремительно отлил, нырнул в тёмный дворик – здесь она родимая, в лопухах! Без труда нашарил недопитую бутылку водки, ещё в одной немного, даже что-то ещё сомнительное в стакане – залпом! Наконец, нашёл ещё полторашку пива: Пух от неё лишь из приличия отпил несколько глотков и сунул в заросли. Ежа, ерша! – я влил остатки водки в пиво и, не теряя времени, пошёл с этой смесью, на ходу её жадно выглатывая…
Какие звёзды – где-то там, в вышине… А здесь – жёлтый этот свет фонарный… Тоже ведь какой-то мистичный, особенно в ненастье и стоячую сырость осени, или в вот в такую одиночную тёплую полночь… Какой ветерок, какие запахи: понизу что-то гнилое, асфальтно-бензинное, а с размаху в лицо – летний уже, свежий – свободный! – ветрище…
Свернул у Кулька на Пионерскую – и вдруг в этом жёлтом безлюдстве освещения от черноты фонаря отделилась фигура. Такая же, видно, пьянь – на тех же примерно эмодзи!
Поворачивать и ретироваться не стал. Хорошо уж я знал эту дорожку – сколько раз тут столкнёшься, и сколько раз тебя не за что захотят отмутызить. Особенно всех раздражала – в натуре как тряпка красная бычьё – майка с товарищем Че. В те времена, стыдно сказать, в провинции это была ещё редкость, порой за сей лоскут с «Чё?!» Геварой цеплялись даже при свете дня – в автобусе, на остановке, во дворе.
– Я щас с тебя её сдеру! – знакомые словеса. Не уставал я поражаться, что для недавних советских граждан кубинский побратим Че – на привычном кумаче со звездою – «террорист», «фашист», «нахрена нацепил» и прочее.
Я остановился, аккуратно (думая, углядел ли он её в темноте) поставил баклажку в тень на асфальт…
И как только он, распустив грабли, дёрнулся вперёд, я – вместо обычного отпрыгнуть в сторону, стоять и ждать, чтобы так же грубо «отбазариться» или дать стрекача – неожиданно для себя подпрыгнул, зарядив ему «с вертушка» прямо в рожу. И тут же – ещё! И ещё! Ещё! С воинственным криком – внутри!
Не какой-то алкаш задвохлый – здоровенный быкан в расцвете сил! Пока он изумлённо таращился, пытаясь ставить блоки клешнями и делал ещё какие-то телодвижения – я с однотипного пятого удара в голову-шею сшиб его с ног.
Он, как туша борова, хряснулся на камень татами. Будешь теперь знать, что аморальные панты марала могут и поотшибать!
Хотелось ещё добить. Но я вовремя опомнился, и, озираясь, нет ли кого, поспешил «от тела Гектора» по улочке вниз, по мере осознания убыстряя шаг. Надо было скрыться в темноте, а дальше уже частный сектор…
Под мостом на Клубной я отдышался и отсиделся на плите в пыльных зарослях, тревожно покуривая… Забыл уже, что подобрал ведь там в лопухах штук шесть увесистых бычков и одну даже целую полурастоптанную сигаретину, которая теперь ещё чудом сохранилась – за ухом!
«Честер», не хухры махры!.. И тут ещё вспомнил – баклажка!
Я понимал уже, что спасло меня лишь prodigy[3] – что поверженный был тоже в подпитии, да и вообще был один! Блин, щас звякнет бык по сотовому – прискачут на тачке молодцы-троянцы – всё прочешут! Домой надо во все лопатки!
И всё же ночь без «анестетика» я уже себе не представлял – выждав минут десять (пока чинно-одиноко проползёт по мосту, пробивая всё вокруг оранжево-жёлтым лучом мигалки, милицейский «козёльчик»), едва ли не бегом вернулся.
Но «божественная хаома» уже испарилась.

[1] Вперёд! (исп.). Название композиции 1993 года группы Culture Beat.
[2] Nerdy glasses – очки «ботаника» (англ).
[3] Чудо (англ.).