Литературный журнал

Мы застаем героев романа «Тревожные люди», жителей небольшого шведского городка, в нестандартной ситуации: во время просмотра квартиры их берет в заложники грабитель. Сюжет нелинеен: мы имеем возможность не только наблюдать за происходящим в квартире, но и видеть сцену допроса, из которой мы понимаем, что в целом все живы (хотя интрига сохраняется до конца) и отделались легким испугом. Из взаимодействия персонажей: пожилой дамы, директора банка, двух семейных пар (молодой и постарше), грабителя и Леннарта (актера, чье появление оказывается неожиданным) – мы узнаем о прошлом героев, их отношениях и проблемах.

Удивителен контраст между основной сюжетной линией и тоном повествования: практически с первых страниц мы понимаем, что детектив тут, конечно, есть (и хорошо закрученный, с неожиданным твистом в конце и зацепками для внимательных читателей), но рассказан он тепло, трогательно и местами дурашливо-несерьезно. Сцены допроса абсурдны, ситуации в квартире и сюжетные повороты гротескны, но по-доброму: герои ведут себя преувеличенно глупо, и от этого становятся очаровательными. Так, например, одним из требований грабителя, взявшего заложников, была пицца. А сами заложники долго не могли определиться, какой вкус им больше по душе.

Почему же «Тревожные люди» – это рождественская сказка? Помимо формальной принадлежности (действие происходит в предпраздничные дни), есть и жанровая: рождественская сказка – всегда о чуде, произошедшем в сочельник. Чудо это совершенно необязательно волшебное, напротив, главное в рождественской сказке – это человеческие поступки, доброта, прощение. Всё это мы встречаем в романе Бакмана. И чудо происходит с совершенно неидеальными, порой совершающими неоднозначные поступки людьми – потому что эта сказка современная, она написана про нас и для нас. Магия, преображающая героев, появляется из их умения услышать друг друга, понять, простить и даже иногда нестандартно взглянуть на формализованные непреложные истины – например, на законодательство – естественно, из лучших побуждений.

Перед нами добрая история, но не стоит думать, что герои здесь живут в пряничных домиках: несмотря на добрый, успокаивающий тон повествования и нелепые сюжетные повороты, на страницах романа мы встречаемся с очень серьезными проблемами: зависимости, одиночество, бедность, разводы, смерти, хроническое чувство вины и тревоги. И автор не обесценивает всё это, не предлагает нам вместо решения проблемы съесть булочку с корицей и выпить кофе, но указывает на важные вещи, о которых мы могли забыть: как важно слышать себя и других, быть открытым к миру, не замыкаться в себе и преодолевать страхи.

Эту книгу можно рекомендовать желающим посмеяться, погрустить и подумать. Читается она легко и быстро, повествование динамично, а диалоги удивительно остроумны. То, что нужно для чтения во время праздников.

«Именно те, кто дал детям их имена, реже всех называют их по имени. Тем, кого мы любим, мы даем ласковые прозвища – любовь требует особенных слов, которые принадлежат только нам».

«Это история обо всем на свете, но главным образом — об идиотах. Идиотом, скажем прямо, можно назвать любого, вот только не стоит забывать: быть человеком — дело вообще трудное до безумия. Особенно если рядом с тобой люди, перед которыми ты пытаешься выглядеть хорошим».

«Так в чем же правда? Нет никакой правды. Мы знаем о Вселенной только то, что она безгранична; мы знаем о Боге только то, что ничего не знаем. Единственное, что мама-пастор требовала от своей семьи: делать все, что от них зависит. Посадить яблоню, даже если знаешь, что завтра настанет конец света. Спасать тех, кого можно спасти».

Если вы решите прочитать книгу Сьона «Зародыш мой видели очи твои», вас может обмануть её камерный формат — компактный том в триста с небольшим страниц. Но внешность обманчива. Перед вами лишь первая часть масштабной трилогии «CoDex 1962», и уже в этом дебютном томе сконцентрированы все признаки и вся глубина Великого Романа.

Так, первой характеристикой такого романа служит энциклопедичность. Если «Улисс» Джойса — это энциклопедия дублинской жизни за один день, а «Бесконечная шутка» Уоллеса — энциклопедия американской депрессии, то роман Сьона — это сжатая до предела энциклопедия человеческой жестокости и надежды на фоне войны. Действие происходит в вымышленном немецком «Кюкенштадте» («Городе цыплят»), чьё усреднённое название — знак: это может быть любой город от Берлина до Мюнхена. Через историю горничной Мари-Софи, её возлюбленного-нациста Карла, владелицы гостиницы «Инхаберины» и других жителей автор проводит микроскопическое исследование всего социального организма общества, балансирующего на грани.

Вторая черта Великого романа — радикальная работа с формой. Сьон не просто рассказывает историю; он конструирует реальность заново, используя язык как магический инструмент. Поток сознания здесь сплетается с нелинейной хронологией, создавая эффект раздвоенного времени. Взгляните на этот фрагмент:

«Заказав рукава блузки, Мари-Софи потрогала локтем воду и вылила ее в лохань. — Ну, дружочек, приступим к мытью! Бедолага вздрогнул. Мальчишка принес ведра с водой и попытался во что бы то ни стало прорваться в комнату».

Последнее предложение хронологически предшествует основному тексту. Мы одновременно видим и процесс мытья, и его предпосылку, оказываясь в двух временных пластах сразу. Вся глава построена на этом принципе, заставляя читателя ощутить время не как линию, а как наложенные друг на друга слои памяти.

Ещё более смелый приём — введение в повествование мистических собеседников: возможно, ангела, демона или самого духа города. Они ведут диалог, «снимая крыши» с домов Кюкенштадта, а к их беседе неожиданно подключается... бронзовый памятник цыплёнку, давший городу имя. Эта полифония голосов, где переплетаются эпическая отстранённость и личная боль, создаёт уникальную нарративную ткань — одновременно древнюю, как миф, и ультрасовременную.

Великий роман всегда ставит диагноз своей эпохе. «Улисс» диагностировал кризис модерна и распад связей. Диагноз Сьона — всепроникающая жестокость как норма. Карл, превратившийся в нациста Герра Мауса, мучает Мари-Софи; кухарка издевается над мальчиком-посыльным; владельцы гостиницы проявляют ледяное равнодушие к Мари-Софи. Даже бестелесные рассказчики холодно-отстранённы. Персонажи подобны ярким ёлочным игрушкам: снаружи — блеск, внутри — пустота. И именно эту экзистенциальную пустоту персонажи пытаются заполнить созданием Голема — но не как защитника, как у Майринка, а как чистого, нового человека, свободного от врождённой жестокости. В этом — главная надежда и трагедия романа.

«Зародыш мой видели очи твои» — это не просто начало трилогии. Это законченное, совершенное произведение, которое требует медленного, вдумчивого чтения. Его магия — в гипнотической силе слога, где каждое предложение отточено и многослойно. Не стоит ждать от книги прямых ответов; она, как и лучшие тексты Сиона для Бьорк, работает иначе — завораживает, как заклинание, оставляя в сознании тревожный и прекрасный след.

Этот роман можно порекомендовать тем, кто ценит сложную, изощрённую литературную форму, где язык становится главным героем, тем, кто ищет не просто сюжет, а эмоционально-интеллектуальный опыт, погружение в другую реальность и тем, кто любит, когда автор не боится смешивать гротеск, миф, историю и магический реализм в уникальный сплав.

Сьон не упрощает. Он усложняет — чтобы показать сложность мира. И в этом его главная сила. Если вы готовы принять вызов и довериться гиду, чьи слова подобны туманным, но невероятно точным сновидениям, — этот роман станет для вас открытием. Это история о жестокости, которая заканчивается сценой предельно нежного, почти библейского рождения. Рождения чего? Чтобы узнать, придётся заглянуть в шляпную коробку вместе с героями и дочитать эту историю до конца.

«Вот как надо говорить, — учил тебя театр, — вот как держаться, вот как чувствовать; вот какой он, настоящий человек».

В одной из первых глав романа Виктора Гюго «Человек, который смеется» описан процесс изготовления цирковых уродцев: младенца сажают в изогнутую вазу и оставляют расти в ней, деформируясь по мере роста по образу этой вазы. Когда ребенок окончательно изуродован, вазу разбивают, получая идеальный слепок среды на отдельном человеке. Главный герой Гюго прошел похожую подготовку, когда на его лице вырезали широкую улыбку.

Теперь представьте, что идет война. За тридцать лет она буквально разорила страну: деревни оставлены, города сожжены, по дорогам беспредельничают мародеры; окровавленное колесо войны катится без остановки, наматывая на себя все больше и больше жертв, а оставшимся в живых остается только приспособиться – например, молиться, чтобы война не пришла в деревню, тем временем отвлекаясь от бед с помощью выступлений бродячих артистов, а можно пойти еще дальше и самим стать бродячими артистами. Так поступили центральные персонажи романа Даниэля Кельмана, Тилль и Нелле. 

Когда я сказала, что Тилль и его подруга Неле это главные персонажи романа, я немного соврала: их, как и войну, вполне можно назвать декорациями. Каждая глава начинается совершенно не там, где закончилась предыдущая, поэтому читатель первые пару страниц проходит квест «какой сейчас год», «сколько лет Тиллю», «кто такой зимний король» и так далее – Тилль это один из тех романов, которые стоит перечитать, чтобы этот паззл сложился правильно – но, при этом, единственными постоянными персонажами остаются Тилль, война и, собственно, Зимний король, потому что с него все началось.

Сюжет «Тилля» построен вокруг Тридцатилетней войны, которая шла на территории Германии в начале 17 века, однако Кельман не стремится к какой-то особой исторической точности – в этом отношении война в романе действительно, скорее, является красочной декорацией: никаких официальных исторических справок, а всю необходимую информацию мы получаем из диалогов или воспоминаний персонажей, среди которых есть реальные исторические личности, короли и дипломаты – в том числе тот самый Зимний король, Фридрих Пятый, который принял корону Богемии против воли императора Священной Римской Империи и развязал войну. Являясь очевидным фоном для происходящего, война тем не менее задает тон всему роману: местами ее описывают буквально как живое существо, как зверя, от которого прячутся за оградами деревень и пытаются не пустить в города. Магический реализм войны соседствует тут с персонажами германской мифологии; роман плотно населен фэйри, по лесам бродит маленький народец, уносящий детей, а у реки обитает Стылая – хтоническая неоформленная сущность, которую часто с ужасом поминают, но никто не определяет напрямую. Роман как будто проводит черту между людьми и непредсказуемыми, как беда, нечеловеческими созданиями. К ним относится и Тилль.

«В вышине над нами Тилль Уленшпигель остановился и повернулся, спокойно и небрежно — не как озираются при опасности, а как любопытный путник осматривает окрестности. <…> И, глядя вверх, мы все разом поняли, что такое легкость. Мы поняли, как живется человеку, который и вправду делает что хочет, ни во что не верит и никому не повинуется; мы поняли, каково быть таким, и поняли, что никогда такими не будем».

Итак, если с войной и Зимним королем все еще более-менее понятно, то про Тилля Уленшпигеля мы знаем немного. Существовал ли такой человек или нет, его образ глубоко врос в локальное бессознательное – немецкое, в первую очередь – а исторический Тилль жил, вероятно, в 14-м веке на севере Германии; он носил колпак с бубенцами, остроносые башмаки и двухцветную куртку. Люди Средневековья придавали довольно большое значение цветам в одежде – синий был для знати, зеленый для всех, полосатую одежду никому было нельзя, поэтому ее носили шуты. Традиционно, если можно так сказать, Тилля изображали с зеркалом в одной руке и совой на другой, в качестве символов мудрости и рефлексии – в том смысле, в котором рефлексией можно считать шутовское высмеивание человеческих недостатков. В романе Кельмана Тилль до некоторой степени очеловечен: у нас есть его предыстория, друзья, он не всегда взаимодействует с людьми, как шут, однако, все это только усиливает его нечеловеческую природу. Кажется, что Тилль носит костюм человека, и все, что нам дали увидеть – как он надевал его и подшивал под свои параметры. В ключевых эпизодах романа его мифологическая сущность становится на короткое время видна отдельным персонажам. Вместе с этим, читателю всегда остается место для успокоительной мысли о том, что все это было только плодом его уставшего воображения. В основном же Тилль держит перед героями романа зеркало, в которое они, правда, стараются не смотреть.

Интересно взаимодействие Тилля с войной. Тилль кажется ее производным в большей степени, чем любой другой персонаж романа; он же остается единственным персонажем, который раз за разом ускользал и от нее, и от смерти. В своих интервью, Даниель Кельман рассказывал, что искал такого персонажа, который смог бы пережить темные времена, и этим персонажем, как это часто бывает, оказался шут. Тилль, как и главный герой романа «Человек который смеется» вылеплен своим миром так, чтобы идеально к нему приспособиться – поэтому он никогда не останавливается, он всегда смеется и отказывается умирать.

«Разве не помнишь, что говорят: «Куда ни подашься, все лучше смерти будет!»

Как ирландская литература работает с травмой? Часто — остроумно и беспощадно, превращая историческую боль в виртуозный абсурд. Ярчайший пример — культовый роман «Поющие Лазаря» (1941) Бриана О’Нуаллана, где Великий голод 1845-1849 годов становится не просто декорацией, а главным условием существования героев, отчеканивая их юмор до бриллиантовой твердости.

Это не первое и не последнее обращение ирландских авторов к национальной катастрофе — от недавнего букеровского лауреата Пола Линча («Благодать») до Джозефа О’Коннора («Звезда морей»). Но О’Нуаллан выбрал, пожалуй, самый неожиданный и рискованный путь: его роман пропитан едкой самоиронией и сюрреалистичным юмором, которые кажутся единственно возможным оружием против безысходности.

Рассказчик Бонапарт О’Кунса, с неподражаемым простодушием описывающий жизнь своей нищей семьи в деревне Корка Дорха, сразу задает тон. Оглавления, предшествующие главам — уже готовые шедевры чёрного юмора: «Скверный запах у нас в доме. Свиньи... Моя мать при смерти. Мы спасены». За этим кроется мир, где логика вывернута наизнанку самой крайней нуждой.

Возьмём историю со странником. Тот, увидев, что семья спит в доме вместе со скотом, предлагает простое решение: построить отдельный загон для животных. Что делают герои? Они усердно строят... загон для себя, а животных оставляют в тёплом доме. Первая же дождливая ночь возвращает всё на круги своя, оставив их в уверенности, что совет был абсурдным. Или свин Амброзий, чей запах стал настолько невыносим, что его решили выгнать. Но свин отъелся и не проходит в дверь. В итоге на улице оказываются не он, а вся семья, ночующая под дождём.

Эти анекдоты, похожие на фольклорные байки, постепенно складываются в жутковатую мозаику, в которой сплетаются не только герои, но и отдельные предметы. Например, картофель, который в романе не просто еда, а валюта, смысл и содержание жизни: его едят на завтрак, им кормят скот и кормятся сами, его носят в школу, его приносят на городские праздники в качестве угощения. Сквозь призму этого картофельного рациона проступает истинный масштаб трагедии — «окружающий кромешный мрак и смерти».

Достаётся и колониальным отношениям с Англией, высмеянным с убийственной изобретательностью. Учёный-англичанин, одержимый записью «аутентичной» ирландской речи, становится жертвой локальной мистификации: ему подсовывают в пабе свинью в брюках, чьё хрюканье он благоговейно записывает как редкий диалект. Это не просто смешной эпизод — это точная метафора того, как метрополия слышит Ирландию и конструирует её образ.

Читать «Поющие Лазаря» — значит согласиться на уникальный эксперимент. О’Нуаллан не заставляет вас плакать над страданиями, он заставляет вас смеяться над нелепостью бытия на грани гибели. Его юмор — не кощунство, а форма стойкости, способ сохранить человеческое в бесчеловечных условиях. Это роман-провокация, роман-выживание и роман-очищение.

Стоит ли читать «Поющие Лазаря» сегодня? Безусловно. Это не только памятник своей эпохи, но и урок жизненной стойкости. О’Нуаллан напоминает нам, что даже в самой глубокой тени история может отливаться причудливыми, парадоксальными формами, а смех — даже самый горький — остаётся актом сопротивления. Его герои, эти «на редкость бедные люди», оказываются богачами духа, мастерски владеющими искусством не сломаться. Они не поют жалобные песни — они «поют Лазаря», находя в самом отчаянном положении повод для гротескной, живучей шутки. После знакомства с этой книгой ирландский юмор и ирландская история предстанут перед вами в новом, неразрывном единстве — трагическом, но неунывающем. Откройте её, чтобы услышать этот уникальный, ни на что не похожий голос, звучащий с завидной силой даже спустя десятилетия.