Литературный журнал

Мне хотелось сделать что-то. Сверх меры.
Это невозможно, конечно. Казалось бы.
Я всегда хотел ухватить искорки. Оказывается, я хотел этого всегда.
Но для этого нужны были другие миры.

В этом мире я — камень. Во мне нет никаких проявлений. А внутри камня я живой. Но все видят камень. Я пытался его разбить, пытался перейти в другое состояние. Но в этом мире я могу существовать только так.

И те, кто не согласен с этим, просто родились в этот мир другими.

Тогда я понял, что это не я должен быть другим, а миры другие.

Для каждого отдельного человека можно создать новое.

И я выбрал Лару. Чтобы создать маленький мир для нее. Для себя. Мир для себя с ней. Для мира нужен хотя бы один Другой.

Конечно, в своем каменном теле я тоже жил. И мучил всех кругом. Особенно себя.

Я любил, но не мог показать. Я хотел взять, но выпускал из рук.

Поэтому в новом мире у меня не было рук. Не было любви. Я переходил в другое качество.

Я не шизофреник. Но неужели вам никогда не хотелось ещё что-нибудь? Другое? Отдельное от вас, но ваше?

Лара училась со мной на потоке. На дизайнера.

У нас иногда были общие пары с их группой. По ней сразу всё ясно. У некоторых созданий всё изнутри видно. А по ней видно, что, хоть она в этом мире и представляет собой что-то типа снега, льда (наверное, снега), в ней есть потенциал становиться совершенно другими материями. В лучшем случае, совсем неизвестными.

Она недавно кричала на меня, дескать, чего я именно к ней пристал. Вот так и сказала — пристал.
Я не приставал.

Я не знаю. Просто почувствовал, что она ещё один мир выдержит.

Но, по скольку кричала она на меня в этом мире, где я продолжал быть камнем, я ничего ей не ответил.

Миры создать легко. Тем более, сейчас есть интернет. Это как телепатия. Но этого никто словно не понимает. Все живут в этом мире, где они — камни, куски земли, деревья — вещи, то есть. Осязаемые.
Надо быть неосязаемыми, чтобы чувствовать искры. Лара в этом мире была снег.

А в новом должна стать водой. Может поэтому ещё именно она мне была нужна. Ей легче всего бы далось жить в другом качестве.

Плохо, что вода сама потом решает, что делать. Нужно было русло создать. Всё показать. И тогда был бы новый мир, где человек может быть рекой.
Лара, то есть.

Но она потом показывала себя иногда совсем не так, как река. Я даже подумал, что, может, ошибся. То есть, кончено, она по-разному должна была проявляться, в этом и смысл.
Запутался.

Она хотела миры смешивать. А это убивает новые миры, потому что они принадлежат всего двоим, а этот мир принадлежит всем. Он больше и сильнее.

Но по порядку надо — чтобы осмыслять, нужен порядок, потому что в этом мире есть порядок, и он — это уродство.

Он — это молчание, тишина, а потом резкий поток звуков, резкий поток действий, и всё это складывается в слова, складывается в последовательности и катится и гремит черт пойми зачем.

В новом мире должна была быть музыка. 

И всё. Но без слов там тоже было не обойтись.

Я понял, чего хочу, когда увидел Лару. Нужно было начать создавать.

Сначала я сел за пианино и барабанил по клавишам. Каждый день. Два месяца.

Потом я зарегистрировался в телеге. Потом я узнал телефон Лары у ее старосты. Я узнал, куда староста их группы ходит. Я пришел в этот вонючий клуб, напоил ее, а потом сказал, что у меня деньги на телефоне закончились. Она дала мне свой. Я сделал вид, что звоню, отвернулся и быстро записал телефон Лары.

Удача была на моей стороне, потому что я стал создателем тогда. Немного.

Да, для этого мира это странные поступки. Но для нового ничего значения не имеет. 
Я написал Ларе со второй симки.

Записал на диктофон, как я играю на пианино. И послал звуковой файл. Она ответила «Что это?»
Я написал: «Это — музыка».
Она ответила вечером: «Действительно, отдалённо похоже на музыку. Ты кто?»
Она отвечала, а значит, я не ошибся. Я людей очень хорошо вижу, но в этом мире взаимодействовать я с ними не могу.

«Я просто человек», — ответил я.
А она ответила «ясно».

Чтобы создавать мир, пусть и меньший, пусть и прозрачный, нетвердый, нужно в него войти. И стать противоположностью себе. Нужно стать противоположностью камню. Тогда и кругом всё преобразится.

Я сказал: «Я не маньяк. Мне одиноко. Я хочу непредвзятого общения».

Я всё ещё был камнем, но уже не таким непробиваемым. Я нащупал маленькую трещинку в своей скорлупе. Нужно было разбивать ее дальше.

— Как я могу общаться с тем, кого не вижу.
— Я тебя тоже не вижу.
— Откуда мой номер у тебя.
— Я написал на несколько номеров. Ты ответила.

Врать я не привык, но в новом мире ты должен стать противоположностью себе.
— Хорошо. Ответь на вопросы, и я подумаю.
— Давай.
— Как тебя зовут. Сколько тебе лет. Где ты живешь.
— Предсказуемо))
— Радуйся, что отвечаю.
— Меня зовут Арсений. Мне двадцать три года. Я живу здесь. 

Меня зовут Игнат. Мне двадцать один год. Я живу здесь.

Она продолжила со мной говорить. Я знал, что продолжит. Это, конечно, скучно — предугадывать события, но всё было не для этого.

Если нужно было стать анти-камнем, значит, нужно вести себя иначе.
Пока пространство нашего мира было призрачным, пустым и еле намеченным, как легкий набросок комнаты. Только становясь не-предметами, можно его наполнить. Только меняя свою суть и показывая ее Другому.

Для нового мира нужно хотя бы два человека. С этим всё ясно.
Потом нужно вести себя по-другому. Стать противоположностью, сохраняя суть.

И здесь я был с ней искренним. Я говорил ей все свои мысли, все свои замечания, самые-самые, изнутри себя, чтобы создать мир, нужно что-то сильное, как исповедь, как чистая правда. Врать немного можно, но только если необходимо, если это противостоит тому, какой ты в жизни. Нужно ядро мира, на чем он будет стоять.

И он будет стоять на том, чего в обычном мире нет. На правде.

И Лара поддалась. Она решилась на новый мир. Я хорошо помню этот момент.

Я рассказывал ей о своих мыслях по поводу тел. Что тела сами рождают души, и созданы так, чтобы содержать их. Уже точно не помню. На вдохновении можно много всего интересного наплести.

И она тогда записала голосовое сообщение. Не помню конкретно, что она говорила, но звук был такой, словно ее голос — это река. Пошлятина, конечно, но словами ничего не выразить. (Зачем же я пытаюсь?)
Она тогда была открыта.

Важная деталь — никак нельзя говорить Другому, что вы создаете мир. Это всё разрушит. Он растет из него, Другого, когда ты сеешь в него ядрышки. Ты как бы создаешь для него. Но вообще-то для себя.
Как Бог.

Я не религиозен. Но если бы все почувствовали Бога, стало бы лучше. Может, не пришлось бы миров создавать, опять же. Не знаю.

Всё есть так, как оно есть. Или принимай, или умри. Я принимаю и ничего не нарушаю.

Лара сказала, что это нарушение границ — мыслимых и немыслимых. То, что я с ней сделал. Я ничего не делал. Я ничего не нарушил. Я показал ей лазейку. 

В словах миры не передать, их надо чувствовать. Если бы все кругом их чувствовали, не надо было бы зависеть друг от друга так сильно.

Это, опять же, к вопросу о Боге. Бог и чувства, оказывается, связаны. В новом мире есть Бог, значит, я ничего не нарушил.

Мы с Ларой много говорили о Боге, мы много говорили о смерти. Лара любит про это говорить. Не так важно, что она говорила, важно, что она хотела об этом говорить. Ей было, что сказать.

Разговаривали мы почти каждый день. Иногда я говорил, что меня не будет несколько дней, и ничего ей не писал и не отвечал, если она писала. Это время нужно было, чтобы возвращаться в этот мир. Это важно, чтобы чувствовать разницу.

Дальше нужно было новый мир из не-физического перевести в физическое. Он должен был проникнуть к ней.

Я нашел в парке красивый листок, большой и ярко-красный. Аккуратно, чтобы не порвать, я нарисовал на нем дерево. Подкинул ей в тетрадь.

Она про это долго не писала. Я уж подумал, не выпал ли этот листок из тетрадки по случайности. Или, может, я перепутал тетради. Важно было, чтобы она заметила. Я приготовился сделать что-то ещё, когда она, где-то уже месяца через два, заговорила об этом:
— Это ты листок в тетрадь положил?
Глупый вопрос. Она знала, что я. Дурацкий насущный мир лез ей в голову. Нужно было замечать это раньше.
Я не ответил ничего конкретного.
Чем больше лакун создается, тем лучше.
Чем непонятнее новый мир, тем он крепче и, как ни странно, тем более он осязаем.
Я говорил с Ларой уклончиво, и полисемантичность рождала в ней силы для укрепления волшебства. Даже если ответы она знала, на них была легкость неопределенности — противоположность тому, что называют «реальностью».

— Ты учишься со мной в институте?

Я послал ей стихотворение, которое написал за пять минут. Качество искусства не имеет значения. Важно другое. Совсем.

Стихотворение было без строф, рифм и чего-либо еще. Примерно такое:

«Птицы высадились на песок. У меня в руках целофановый пакет. Я забыл, что в нем лежало. Я забыл, как прогонять птиц, чтобы они меняли землю на небо, мир на нежность, ноги на крылья. Целофановый пакет взмыл в воздух, и птицы разлетелись , и я вспомнил, что нёс в нем воздух»

— Ты, получается, обманул меня. Ты меня видел.

Я прислал ей эмодзи спрута.

— Давай встретимся и поговорим.
Я написал:
— Может быть. Пока рано.

Я продолжал посылать ей листки с рисунками деревьев на них.

— Я их храню у себя.

Написала Лара.
Не то, что я ожидал. Она выдает эти пошлые реакции, то, как успел на неё повлиять этот мир, якобы «настоящий». Ничего, это всё скоро отвалится. И мы будем входить в новый мир без своих корок.

Еще как-то раз она спросила, можно ли назвать наше общение дружбой. Умеет она всё испортить.

Я написал ей, что она мыслит неприемлемыми категориями. Не знаю, поняла ли она хоть что-то. Но надо проявлять терпение, другие люди не могут быть такими же, как ты сам. Иначе мы бы все замкнулись на самих себе и впали бы в безумие.

Я незаметно смотрел на ее в институте периодически. Мне казалось, что она становилась другой. Может, мне казалось.

Один раз она чуть всё не сломала.

Она сказала, что благодаря мне и нашему общению поняла, что может что-то создать. Точнее, что она этого больше не боится.

Сначала мне показалось, что это хорошо. Что мы укрепляем этот мир, построенный на правде.

Она прислала рассказ. Про молодого человека по имени Матвей, который однажды увидел на улице разноцветную птицу. Он узнал о ней и оказалось, что она обитает в лесах Амазонки. Но никак не на Урале, где он живет. Матвей пытается понять, что это такое было, и в итоге становится одержим этой птицей, периодически ему кажется, что он ее видит, но это оказывается неправдой. Видел он ее только один раз. Из-за этой одержимости он теряет связь с семьей, друзьями, близкими...

Я дочитал рассказ и вышел из интернета. Долго ходил по комнате. Потом вышел на улицу.

Я тогда жил со своей девушкой Аней. Аня была самой красивой из людей. Я ей этого не говорил, потому что был камнем.

Она со мной мучилась. Она была прекрасна, но совершенно из этого мира. Она была предметом, маленьким белым перышком, но мне было на это все равно. Бывает, что всё равно.
Часто я долго глядел на нее, и не мог поверить, что такая красота вообще возможна. У нее были длинные волнистые волосы, белая кожа и тонкие руки, и я не мог ей ничего сказать.

Потом она от меня ушла. Она хотела настоящую семью. Из настоящего мира.

Когда она уходила, то поцеловала меня. Я говорил что-то, но это всегда было молчание. Всегда, когда я говорил с ней, это было молчание.
Когда она ушла, я стал плакать. Я писал всё это Ларе, только открывая свой каменный кокон полностью перед человеком, с которым ты решил создавать новый мир, можно его удерживать, и Лара знала всё про Аню, тогда как самой Ане я ничего не мог сказать.

У меня есть теория, что для этого мира созданы только совершенства и уроды. Остальные все мучаются в своих ролях предметов.

Я и Лара — вне дихотомий. Потому мы вне мира.

Когда я дочитал рассказ, то выбежал из дома. Аня спросила, что случилось, я оглянулся. Она сидела на моем черном диване, и ее белые ноги светились голубым светом. Я помню этот образ до сих пор.

Отвернулся и выбежал. С точки зрения «настоящего» мира я очень плохой человек. Ещё — сложный, невыносимый.

Я не переписывался с Ларой после этого около месяца.

Она этим рассказом не подпитывала мир, а ломала, и от такого удара мне нужно было оправиться.

Я сказал Ане, что мы едем отдыхать. И увез ее посреди года.
Меня чуть не отчислили.

Мы поехали на море, в какую-то деревню. Плавали, занимались сексом и пили апельсиновый сок с водкой. Я сидел на песке и смотрел как белые Анины ноги рассекают волны. Если бы в другой мир можно было взять Аню… Я ее любил, я думаю. Само слово странное, слишком много размышлений рождает. Лучше это вычеркнуть.

После того, как мы вернулись, она от меня ушла.

Я снова начал общаться с Ларой. Наш мир стоял и ждал, хотя Лара была в ужасе. Я заметил, что она мучается, когда я ухожу. В одиночку мир тяжело содержать.

Она говорила со мной сдавленными голосовыми сообщениями, и я увидел, что наш мир начал расширяться. Река резко завернула куда-то, и это было хорошо.

Я рассказал ей про Аню и мы говорили много, Лара вспоминала многое из ее жизни.

Потом она написала сообщение: «Мне с тобой тяжело». А потом удалила.

Мир получился, осмыслился, обрел себя и наконец-то явился. Я почувствовал это.

Через какое-то время я потерял контроль. Я улыбнулся Ларе в институте. Неосознанно.

Показалось, что она не заметила, но она заметила.

После этого все стало по-другому. Мы долго не говорили об этом. Потом она спросила. Я сказал, что я ничего такого не помню. Попытался создать еще больше неточностей.

Наш мир был мир правды и неточности — такое невозможно в обычном мире.

Так же я заметил, что Лара слегка из-за нашего мира мучается. Она пыталась говорить об этом. Но все сводилось к лакунам. Так создавалась не-реальность.

Но она словно не понимала. Словно было всё ещё что-то, что тянуло ее обратно в этот мир. Она могла существовать там отдельно от меня, но она хотела, чтоб наш мир слился с реальным.
Я мечтал о таком когда-то.

Я много об этом думал. Когда-то давно. Возможно ли это сделать?

Если только кусочками. Слегка.

Лара сказала, что нечестно, что я ее вижу. И что это крипово. Я уклонился. Она сказала, что хочет передать мне что-то.

Я сплоховал. Может, я на самом деле хотел, чтобы она меня увидела. Не знаю.

Она оставила письмо, я пришел и забрал его. А меня сфотографировала ее подруга.

Херовый из меня спец-агент.

Я не знаю, зачем я сам все подвергаю опасности. Зачем я всегда сам беру и ломаю. Из тупого любопытства?..

Она не сразу решилась ко мне подойти. Я уже по нашему общению и по нашему миру понял, что всё непоправимо изменилось.
Наш мир вдруг стал цвести с неимоверной силой, расти во все стороны так, что меня шатало, она вдруг стала говорить непонятными словами очень много и тараторить. Потом убегать, дистанция между нами каталась туда-сюда с чудовищной скоростью, у меня от общения с Ларой болела голова, но я не мог перестать с ней говорить. Я уже знал, что она видела меня, что она знает меня в этом мире.

Перед катастрофой мы впали в эйфорию. Лара, правда, не знала, что это катастрофа.

Потом она подошла ко мне в столовой. Пока я не отошел к своим друзьям за стол. Она слегка потрогала меня за рукав. Я посмотрел на нее. Лицо вблизи совсем другое. Огромные голубые глаза, большой рот, острый нос, жесткие волосы пепельно-русого цвета. Она на целую голову ниже меня.

— Привет...

Шепнула она. И это было похоже на снег, а не на реку.

— Привет.

Она как будто сама еще только начинала понимать. Пыталась сдержать восторг, но не могла. Я чувствовал, что все идет неправильно.

— У меня сейчас последняя пара. У тебя еще две. Я подожду тебя возле института.

Мы пошли по улице. Сначала молчали. Я всегда делаю большие шаги. Ларе приходилось семенить рядом, как цыпленку.

Она продолжила разговор, который мы как-то давно начинали в интернете. Говорила и говорила, и постепенно превратилась в реку.

Оказалось, что новый мир успешно интегрировался в этот.

Меня это обрадовало. Даже чересчур. Не знаю, в чем я ошибся, но всё получилось так, как получилось.

Лакуны стали заполняться, и совсем не тем, чем нужно. Этот мир высвечивает твою предметность и бросает в глаза. Испытание, которое хрупкому новому миру никак не пережить.

Оказалось, что перед своими друзьями я — камень, а она перед своими друзьями что-то совсем другое. Настолько другое, что и названий этому нет, и предметов таких нет.

Оказалось, что я невыносимый и тяжелый, и ее друзья мне не интересны.

Я вылезал из камня и превращался в что-то ещё хуже. Эта спайка из существующего и нового превратила нас в монстров. Становилось всё ужаснее. Всё чаще Лара хмурила лицо и говорила — я тебя не понимаю, я не понимаю, что с тобой.

На моем лице постоянно была надменность и черт знает что ещё просто от того, что непонятно было, как в этом новом качестве существовать, казалось, все мои клетки болят, глаза вылезали из орбит, я уже не знал, как реагировать, я почувствовал абсурд и делал, как пошлет Бог.

Я сам всё сломал.

Она говорила мне: «Просто скажи, что с тобой».

И это меня злило, выворачивало, я больше ничего не мог ей сказать, но теперь я даже не был камнем, оказалось, что камень всё-таки рассыпался, но это была не корка, это был весь я.

Я приходил домой и плакал, а потом хохотал, а потом беспокойно засыпал, и мне снилось, что ничего нет.

Я не отвечал ей неделями, я не ходил в институт. Я писал ей постоянно, я ждал ее и ее тупых друзей возле института, и я всё это ненавидел.

Рассказывать это тошно, непостижимо. Так что оставлю это при себе.

Мы зафиксировались в точке, где я стою у нее посреди дома, а она кричит: «Если тебе так противно это всё, чего ты тогда ко мне пристал?»

И я молчу, потому что лучше быть камнем, чем этим новым непойми-чем, которое снимает с себя и с других кожу и ничего не понимает.

— Тебе плохо? Вот скажи честно. Плохо? Если ты чувствуешь, что плохо, может, надо обратиться к кому-то...

Я громко вздохнул, и вдруг выключился свет.

Наш мир пришел к нам на помощь. Он не погиб, он существовал вокруг нас, потому что мы его в себе несли. Он скрыл нас друг от друга.

— Игнат.

И звучит уже не рекой. Морем. Наша река впала в море.

А я никуда не делся.

— Давай свечи зажжем. Тут в шкафу лежат.
— Не, давай сидеть в темноте.

Я спустился на пол, и услышал, что она тоже села на пол.

Мы сидели так и молчали.

— Ты много стихов про Аню написал.
— Каких?
— Ну, хорош. Я вижу, что про Аню.
— Я про нее не писал.

На самом деле стихи я писал для Лары, и они были совокупностью моих впечатлений от всего. В них одни люди переплетались с другими, одни чувства с другими. Я хотел бы новый мир, где всё было бы как в моих стихах, только лучше.

— Игнат. Помнишь Женю?
— Ну.
— Мы с ним встречаемся.

Женя мне не нравится. Я не знаю даже, чем.

— Поздравляю.

Она выбирала этот тупой реальный мир, я почувствовал себя капризным маленьким ребенком. Я начал медленно подниматься. Странно находиться в темноте. Но света не хочется всё равно.

— Послушай, я не знаю, что с нами.

— С кем?
— С тобой и мной. Я тебя не понимаю. То есть, наоборот, слишком сильно понимаю, но ты почему-то словно специально меня отталкиваешь…

Опять эти настоящие слова. От них режет уши.

— Я пошел домой.
— Стой, я принесу свечи.

Я надевал ботинки в коридоре, а Лара светила на меня двумя свечками. Словно ритуал. Это наш мир или настоящий? Какой из них настоящий?

— Я не знаю, кто мы друг другу, но мне на тебя не наплевать. Я имею в виду… Погоди. Сейчас… Мы не друзья. И не любим друг друга. Но мне не плевать.

Я посмотрел прямо на нее, чтобы ей стало стыдно.

Она сказала:

— Ты всё время меня выставляешь дурой.

Я молча вышел.

Я не разговаривал с Ларой где-то четыре месяца. Я начал жить в реальном мире, стал камнем, но таким, который катится под гору.

Мне хочется думать про Аню. Всё время хочется думать о ней.

Но почему-то вместо этого получается думать только про искры.