Литературный журнал
№46
СЕН
СЕН
Софья Алёшина — Жизнь там, где нет огня
Константин Сперанский, известный прежде всего как музыкант, участник группы «Макулатура», также обращался к литературной критике: писал эссе о творчестве Георгия Иванова, Бориса Поплавского, В.Г. Зебальда. Эти поэты остро чувствовали беспощадность жизни: лишенное смыслов страдание по утерянному, подвешенность — невозможность собрать себя. Сперанский конгениален им — в своих эссе он проникает в пространство поэтов, а впоследствии в художественной прозе: «Кто знает, о чем думает Амалия?» (2017), «Аполлон» (2020), «Ротозеи» (2022) — обнаруживает его своим. Объекты его внимания: все маленькое, трудноуловимое, недосказанное — все это существует в безвоздушном пространстве, но стремится сделать вдох: найти чувство среди пустоты — в бессловесности, бесцельности и не-любви. Отсутствует даже вопрос, прошение о любви.
То же настроение пронизывает роман Сперанского «Пустоцвет» (2025) — семейную автобиографию, написанную с любовью к неудачникам — к людям беспомощным, негероическим. Сперанский не рассказывает историю — роман состоит из отдельных новелл про взросление мальчика Кости. Отдельные жизненные эпизоды свидетельствуют о безынтересном детстве на фоне кемеровских хрущевок.
Сперанский описывает жизнь с вниманием к мелочам, более того — он проникнут мелочами: незаметным и нежелательным. Ожидание в коридоре больницы разрастается до способа существовать — в ожидании хочется остаться, остановить стремительность, которая вызывает дурную последовательность жизни. Эта потребность в отказе от движения будет развивать текст Сперанского на протяжении всех новелл.
Детство в русской литературе традиционно — пространство сокровенное. Например, «Детство» Толстого: внутренней жизни Николеньки Иртеньева чужда скука. Его путь — непрерывное становление, а стыд, обида и ложь суть шаги взросления. Детство у Толстого поэтично, даже когда мучительно, потому что оно — обещание. Обещание, что из этого цветения созреет плод, и мальчик станет человеком. Толстой описывает восхождение к себе, где даже хаос стремится к гармонии и порядку.
Роман Сперанского написан так, будто этого обещания никогда не существовало. Главный герой Костя ничем не интересуется: дружеские отношения, игры, любовь; его несет по жизни, скорее нет — мальчик просто волочит ноги. Герой убеждает читателя: «переживания мне чужды». Костя заставляет себя плакать или улыбаться, впрочем, ему все равно; лишь иногда мальчика захватывает чувство, которое Костя скрывает, потому что не уверен в его подлинности. Например, жалость к деду, прошедшему войну. В своем рассказе о фронтовом прошлом дедушка предстает уязвимым, чудом спасшимся человеком, и у Кости с трудом получается сдержать слезы.
Чувство вообще возникает только при встрече с родными, но сам Костя этого не осознает — семья, как и все что важно для других, для него — слита с пустотой. Лишь взрослый, оглядываясь назад, обнаруживает, что семья — единственное, что у него было и есть. Но текст не проговаривает этого. Любовь скромна, она только проступает. И все же привычное состояние Кости — скука, мальчик признает только «движение к исходной точке», предпочитая ничего не делать и не чувствовать.
И у Толстого, и у Сперанского авторский (или взрослый) голос говорит не из детства, а над ним — с дистанции, в попытке вернуться, до-понять. Степень остранения не создает подлинный взгляд из детства, как, например, в «Калечине-Малечине» (2018) Евгении Некрасовой, где главная героиня говорит и думает словами ребенка. Отличие видения Толстого в том, что его герой остается ребенком, а Сперанский наделяет Костю мыслями не присущими ребенку вовсе. Он не воссоздает детское восприятие мира через остранение: он смотрит на детство через оптику «взрослого ребенка», как бы перемещаясь в прошлое, наделяя маленького себя самосознанием, которого в пять, десять, пятнадцать лет быть не могло.
Подарить себе голос, как акт сожаления, а, значит, почти безнадежной любви — вспомнить себя-ребенка, наделить его такой степенью сознательности, чтобы наконец кем-то стать, собрать себя в звенящей пустоте детства. И именно здесь читателю становится страшно — ведь ребенок, безголосый и бессознательный, ощущает ужас, о котором мы уже забыли или просто к нему привыкли.
Интересно, что сам автор не продумывал этот ход: на презентации книги Сперанский говорил лишь о том, что максимально отодвинул фигуру мальчика Кости на второй-третий планы, чтобы посвятить историю членам своей семьи. Его целью было раствориться в тексте, исчезнуть со страниц. Получается, наделить ребенка взрослой сознательностью — не авторский замысел, а то, что проступает через текст помимо воли пишущего. Сквозь время детство неизбежно говорит двумя голосами. И чтобы говорить как ребенок, будучи взрослым, неизбежно придется притворяться.
Что же такое детство?
Пустое и равнодушное солнце над головой.
Печальные и неподвижные лица, выставленные как утварь.
Воспоминания Кости существуют вопреки расхожему мнению о светлом настроении детства. Сперанский еще в эпиграфе рисует юность серыми красками — ребенку жизнь надоедает совсем рано и кажется, что живет он бессмысленно; «сердце его тоскует, но он, не зная всех слов и не может спросить других — так, чтобы его поняли»[1]. Трагедия детства — у тебя нет нужных слов, и ты страшно одинок, беспомощен перед жизнью: внутренней и внешней [катастрофой]. ты во власти любой силы — совершенно беззащитен, наг. Но не инертен — внутри ребенка так много незавершенного, пульсирующего, страшного, и оно выходит наружу: Костя — дерется с мальчиком в детском саду, размазывает по стенам комнаты товарища шоколадный торт, подсовывает однокласснику-еврею антисемитские карикатуры. И все же, так себя не отстоять. Ты, как ребенок, абсолютно зависимое существо, хоть и непредсказуемое, и в этой непредсказуемости страшное. И тебя разрывает в разные стороны, и терпишь порой крестную муку, и делаешь то, чего делать совершенно не хочешь.
Сперанский совмещает детское восприятие со взрослым анализом действительно удачно, акцентируя внимание на членах семьи — сумасшедший отец, увлеченно наблюдающий за своими галлюцинациями, описан устами героя-ребенка, как увлеченный делом: «мне казалось, чем не дело высматривать птиц в небе». Потом взрослый голос добавляет, что отец рассматривал орла от «беспредельной тоски». При этом осознанный голос не объясняет ребенку очевидностей взрослой жизни. Этот голос вообще не даёт ответов на повисшие в воздухе вопросы. В последней главе романа приводится сюжет книги Иова — неутешительный ответ взрослого на прожитое: страдание бесконечно и абсурдно. И всю жизнь ищешь другой ответ, но упираешься в смерть и дальше — ничего.
Заканчивается роман смертью отца — торжествующе реальное страдание, вообще, как и любое другое: природа земных страданий непостижима, а само оно абсурдно и неотвратимо. Плод этого страдания — осознание своей неприспособленности, равнозначной ненужности: больного отца, несчастной матери и других членов семьи. И приспосабливаться не хочется, чужая самоуверенность и оборотистость вызывают только омерзение — но за такими людьми будущее, они неистребимы, делает вывод Костя.
Фигура «взрослого ребенка» у Сперанского усложняет восприятие детства: взгляд в прошлое с ужасом, сожалением и попыткой до-осмыслить, до-любить себя. Времени в романе не существует — ты не переставал быть ребенком. Но когда у тебя появились все эти слова, сложенные в твои-нынешние мысли?
Сперанский пишет трагедию обыденности — нет в детстве никакой поэзии, в жизни нет поэзии, более того нет смысла. И может за пределами этого текста есть боль, которая ведет к прозрению, к соединению — с Богом, с полной страданий правдивостью, боль, у которой есть плод. Но не всегда человек в страдании находит путь к себе. Так в «Пустоцвете», боль — эхо пустоты. Детство не кончается: Костя — всегда ребенок, всегда не понимающий себя всецело. И жизни не хватит, чтобы понять.
И в этом сила текста: он, не позируя, показывает обратную сторону человеческого «цветения», в котором нет ничего привлекательного. Отсутствия роста-прогресса, представления о себе — невозможно ответить на вопрос «кто я?», «честен ли я до конца?» Ты ценен даже если не можешь показать плод своей утомительной жизни.
И Сперанский как раз честен — ничего нет: арктический полюс и пелена снега. Пустота — почти что смерть, «отсутствие завязи». Ты проживаешь жизнь, присваивая чужое, ты молчишь и не осмеливался сказать, и — дальше ничего. Как писал Розанов «смерть одолевает даже математику. Дважды два — ноль»[2], годы, помноженные на труд, любовь и надежду — дают ноль.
Автор испытывает интерес к другим, для него литература не существует с точки зрения эгоцентричной и напыщенной литературности. Он всматривается в черты родных, живые образы возникают на страницах и вызывают сочувствие.
Мать — одинокая, растворенная в быте женщина, вся жизнь которой умещается на одной странице. За сорок лет она не встретила любви, и с отцом Кости ее свела коллега, чтобы можно было «устроить жизнь как полагается». С собой она носит старенький псалтирь, обернутый в целлофан, а свои любимые молитвы знает наизусть: «Когда я боялся засыпать один, [мать] приходила ночью читать мне псалом 90». Свой характер она проявляет редко — когда борется с душевными припадками отца Кости: ее фраза «хватит гонять чаи — возбуждать нервную систему» становится единственной возможной формой протеста.
Отец — еще более одинокий, чем мать, но его одиночество другого рода: это одиночество человека, выпавшего из реальности еще при жизни. Вечно униженный обстоятельствами, женой, вынужденный лежать в психиатрической больнице, он существует где-то на границе присутствия и отсутствия. Детским умом его страдание осмысляется как игра, но от новеллы к новелле образ сгущается, пока не становится ясно: отец болен, и это не лечится.
Дед пишет мемуары, стихи про каждого члена семьи, потому что чувствует необходимость сохранить семейную историю. Необходимости и замыслу подчинена вся его жизнь, поэтому она тверда и прочна. После смерти деда из мира исчезает значительность, ведь дед никогда «не поддавался энтропии, не пропал в междумирье и ни на что не жаловался» — этой же устойчивости не хватает главному герою. Костя и его поколение — наследники мира, где значительность утрачена: страдания обмельчали, торжествует бесцельность, всеобщая разобщенность.
Любовь в жизни мальчика есть, но необходимо усилие уже взрослого, чтобы ее обнаружить — наполнить теплом пустые места. Зазоры и полости ощущаются особенно болезненно, когда не пытаешься их заполнить, не осознаешь свою потребность в чувстве. И это тепло держит тебя где-то между, крепко связывая с семьей, одновременно демонстрируя довлеющий над всем недостаток — ощущение нехватки, превосходства пустоты и окончательности, преследующее тебя всю жизнь.
Кажется, что роману Сперанского не хватает цельности или устремленности. История, глава за главой, тонет в обыденности. Каждая новелла — отдельный эпизод детства, сообщающий, что Костя желает чувствовать. Характер повествования отрывочный и нелинейный, как сама жизнь, и это делает «Пустоцвет» монументом, который своим существованием заявляет о (не)возможности жить в пустоте, безустремленности. Роман не дает утешения и ничего не объясняет.
То же настроение пронизывает роман Сперанского «Пустоцвет» (2025) — семейную автобиографию, написанную с любовью к неудачникам — к людям беспомощным, негероическим. Сперанский не рассказывает историю — роман состоит из отдельных новелл про взросление мальчика Кости. Отдельные жизненные эпизоды свидетельствуют о безынтересном детстве на фоне кемеровских хрущевок.
Сперанский описывает жизнь с вниманием к мелочам, более того — он проникнут мелочами: незаметным и нежелательным. Ожидание в коридоре больницы разрастается до способа существовать — в ожидании хочется остаться, остановить стремительность, которая вызывает дурную последовательность жизни. Эта потребность в отказе от движения будет развивать текст Сперанского на протяжении всех новелл.
Детство в русской литературе традиционно — пространство сокровенное. Например, «Детство» Толстого: внутренней жизни Николеньки Иртеньева чужда скука. Его путь — непрерывное становление, а стыд, обида и ложь суть шаги взросления. Детство у Толстого поэтично, даже когда мучительно, потому что оно — обещание. Обещание, что из этого цветения созреет плод, и мальчик станет человеком. Толстой описывает восхождение к себе, где даже хаос стремится к гармонии и порядку.
Роман Сперанского написан так, будто этого обещания никогда не существовало. Главный герой Костя ничем не интересуется: дружеские отношения, игры, любовь; его несет по жизни, скорее нет — мальчик просто волочит ноги. Герой убеждает читателя: «переживания мне чужды». Костя заставляет себя плакать или улыбаться, впрочем, ему все равно; лишь иногда мальчика захватывает чувство, которое Костя скрывает, потому что не уверен в его подлинности. Например, жалость к деду, прошедшему войну. В своем рассказе о фронтовом прошлом дедушка предстает уязвимым, чудом спасшимся человеком, и у Кости с трудом получается сдержать слезы.
Чувство вообще возникает только при встрече с родными, но сам Костя этого не осознает — семья, как и все что важно для других, для него — слита с пустотой. Лишь взрослый, оглядываясь назад, обнаруживает, что семья — единственное, что у него было и есть. Но текст не проговаривает этого. Любовь скромна, она только проступает. И все же привычное состояние Кости — скука, мальчик признает только «движение к исходной точке», предпочитая ничего не делать и не чувствовать.
И у Толстого, и у Сперанского авторский (или взрослый) голос говорит не из детства, а над ним — с дистанции, в попытке вернуться, до-понять. Степень остранения не создает подлинный взгляд из детства, как, например, в «Калечине-Малечине» (2018) Евгении Некрасовой, где главная героиня говорит и думает словами ребенка. Отличие видения Толстого в том, что его герой остается ребенком, а Сперанский наделяет Костю мыслями не присущими ребенку вовсе. Он не воссоздает детское восприятие мира через остранение: он смотрит на детство через оптику «взрослого ребенка», как бы перемещаясь в прошлое, наделяя маленького себя самосознанием, которого в пять, десять, пятнадцать лет быть не могло.
Подарить себе голос, как акт сожаления, а, значит, почти безнадежной любви — вспомнить себя-ребенка, наделить его такой степенью сознательности, чтобы наконец кем-то стать, собрать себя в звенящей пустоте детства. И именно здесь читателю становится страшно — ведь ребенок, безголосый и бессознательный, ощущает ужас, о котором мы уже забыли или просто к нему привыкли.
Интересно, что сам автор не продумывал этот ход: на презентации книги Сперанский говорил лишь о том, что максимально отодвинул фигуру мальчика Кости на второй-третий планы, чтобы посвятить историю членам своей семьи. Его целью было раствориться в тексте, исчезнуть со страниц. Получается, наделить ребенка взрослой сознательностью — не авторский замысел, а то, что проступает через текст помимо воли пишущего. Сквозь время детство неизбежно говорит двумя голосами. И чтобы говорить как ребенок, будучи взрослым, неизбежно придется притворяться.
Что же такое детство?
Пустое и равнодушное солнце над головой.
Печальные и неподвижные лица, выставленные как утварь.
Воспоминания Кости существуют вопреки расхожему мнению о светлом настроении детства. Сперанский еще в эпиграфе рисует юность серыми красками — ребенку жизнь надоедает совсем рано и кажется, что живет он бессмысленно; «сердце его тоскует, но он, не зная всех слов и не может спросить других — так, чтобы его поняли»[1]. Трагедия детства — у тебя нет нужных слов, и ты страшно одинок, беспомощен перед жизнью: внутренней и внешней [катастрофой]. ты во власти любой силы — совершенно беззащитен, наг. Но не инертен — внутри ребенка так много незавершенного, пульсирующего, страшного, и оно выходит наружу: Костя — дерется с мальчиком в детском саду, размазывает по стенам комнаты товарища шоколадный торт, подсовывает однокласснику-еврею антисемитские карикатуры. И все же, так себя не отстоять. Ты, как ребенок, абсолютно зависимое существо, хоть и непредсказуемое, и в этой непредсказуемости страшное. И тебя разрывает в разные стороны, и терпишь порой крестную муку, и делаешь то, чего делать совершенно не хочешь.
Сперанский совмещает детское восприятие со взрослым анализом действительно удачно, акцентируя внимание на членах семьи — сумасшедший отец, увлеченно наблюдающий за своими галлюцинациями, описан устами героя-ребенка, как увлеченный делом: «мне казалось, чем не дело высматривать птиц в небе». Потом взрослый голос добавляет, что отец рассматривал орла от «беспредельной тоски». При этом осознанный голос не объясняет ребенку очевидностей взрослой жизни. Этот голос вообще не даёт ответов на повисшие в воздухе вопросы. В последней главе романа приводится сюжет книги Иова — неутешительный ответ взрослого на прожитое: страдание бесконечно и абсурдно. И всю жизнь ищешь другой ответ, но упираешься в смерть и дальше — ничего.
Заканчивается роман смертью отца — торжествующе реальное страдание, вообще, как и любое другое: природа земных страданий непостижима, а само оно абсурдно и неотвратимо. Плод этого страдания — осознание своей неприспособленности, равнозначной ненужности: больного отца, несчастной матери и других членов семьи. И приспосабливаться не хочется, чужая самоуверенность и оборотистость вызывают только омерзение — но за такими людьми будущее, они неистребимы, делает вывод Костя.
Фигура «взрослого ребенка» у Сперанского усложняет восприятие детства: взгляд в прошлое с ужасом, сожалением и попыткой до-осмыслить, до-любить себя. Времени в романе не существует — ты не переставал быть ребенком. Но когда у тебя появились все эти слова, сложенные в твои-нынешние мысли?
Сперанский пишет трагедию обыденности — нет в детстве никакой поэзии, в жизни нет поэзии, более того нет смысла. И может за пределами этого текста есть боль, которая ведет к прозрению, к соединению — с Богом, с полной страданий правдивостью, боль, у которой есть плод. Но не всегда человек в страдании находит путь к себе. Так в «Пустоцвете», боль — эхо пустоты. Детство не кончается: Костя — всегда ребенок, всегда не понимающий себя всецело. И жизни не хватит, чтобы понять.
И в этом сила текста: он, не позируя, показывает обратную сторону человеческого «цветения», в котором нет ничего привлекательного. Отсутствия роста-прогресса, представления о себе — невозможно ответить на вопрос «кто я?», «честен ли я до конца?» Ты ценен даже если не можешь показать плод своей утомительной жизни.
И Сперанский как раз честен — ничего нет: арктический полюс и пелена снега. Пустота — почти что смерть, «отсутствие завязи». Ты проживаешь жизнь, присваивая чужое, ты молчишь и не осмеливался сказать, и — дальше ничего. Как писал Розанов «смерть одолевает даже математику. Дважды два — ноль»[2], годы, помноженные на труд, любовь и надежду — дают ноль.
Автор испытывает интерес к другим, для него литература не существует с точки зрения эгоцентричной и напыщенной литературности. Он всматривается в черты родных, живые образы возникают на страницах и вызывают сочувствие.
Мать — одинокая, растворенная в быте женщина, вся жизнь которой умещается на одной странице. За сорок лет она не встретила любви, и с отцом Кости ее свела коллега, чтобы можно было «устроить жизнь как полагается». С собой она носит старенький псалтирь, обернутый в целлофан, а свои любимые молитвы знает наизусть: «Когда я боялся засыпать один, [мать] приходила ночью читать мне псалом 90». Свой характер она проявляет редко — когда борется с душевными припадками отца Кости: ее фраза «хватит гонять чаи — возбуждать нервную систему» становится единственной возможной формой протеста.
Отец — еще более одинокий, чем мать, но его одиночество другого рода: это одиночество человека, выпавшего из реальности еще при жизни. Вечно униженный обстоятельствами, женой, вынужденный лежать в психиатрической больнице, он существует где-то на границе присутствия и отсутствия. Детским умом его страдание осмысляется как игра, но от новеллы к новелле образ сгущается, пока не становится ясно: отец болен, и это не лечится.
Дед пишет мемуары, стихи про каждого члена семьи, потому что чувствует необходимость сохранить семейную историю. Необходимости и замыслу подчинена вся его жизнь, поэтому она тверда и прочна. После смерти деда из мира исчезает значительность, ведь дед никогда «не поддавался энтропии, не пропал в междумирье и ни на что не жаловался» — этой же устойчивости не хватает главному герою. Костя и его поколение — наследники мира, где значительность утрачена: страдания обмельчали, торжествует бесцельность, всеобщая разобщенность.
Любовь в жизни мальчика есть, но необходимо усилие уже взрослого, чтобы ее обнаружить — наполнить теплом пустые места. Зазоры и полости ощущаются особенно болезненно, когда не пытаешься их заполнить, не осознаешь свою потребность в чувстве. И это тепло держит тебя где-то между, крепко связывая с семьей, одновременно демонстрируя довлеющий над всем недостаток — ощущение нехватки, превосходства пустоты и окончательности, преследующее тебя всю жизнь.
Кажется, что роману Сперанского не хватает цельности или устремленности. История, глава за главой, тонет в обыденности. Каждая новелла — отдельный эпизод детства, сообщающий, что Костя желает чувствовать. Характер повествования отрывочный и нелинейный, как сама жизнь, и это делает «Пустоцвет» монументом, который своим существованием заявляет о (не)возможности жить в пустоте, безустремленности. Роман не дает утешения и ничего не объясняет.