Литературный журнал

Тени тех, кто прежде жил на земле, были собраны в небесном просторе и ходили по воздуху так, как живые — по земле.
И тот, кто был человеком доисторическим, говорил себе:

— Все, что нам нужно — просторная, хорошо защищенная пещера и несколько камней, чтобы развести огонь. Но какое несчастье! Нет ничего твердого вокруг нас, только призраки и пустота.

А современный отец семейства осторожно поворачивал в замочной скважине то, что принимал за ключ, и делал вид, что тщательно запирает дверь.

— Вот я и дома, — думал он, — еще один день закончен. Сейчас поужинаю и лягу спать.

Назавтра ему казалось, будто бы за ночь у него выросла борода, и он долго намыливал лицо призрачным помазком.
Да, все это: дома, пещеры, двери и даже некогда красные лица толстых буржуа — все обернулось серыми тенями, полными воспоминаний, искалеченными телами, призраками людей, городов, рек и континентов. Потому что здесь, наверху, была своя небесная Европа: объединенная Франция, не пожелавшая расстаться с полуостровами Котантен и Бретань, и Норвегия, где все фьорды были на своих местах.
Все, что происходило на земле, отражалось в этой части небес, даже если там всего лишь перекладывали камни на темной мостовой.
Здесь можно было увидеть, как проплывают души экипажей всех времен: повозок ленивых королей, рикш, грузовых автомобилей, омнибусов, филанзанов и портшезов.
А тот, кто при жизни не знал иного средства передвижения, кроме собственных ног, пользовался исключительно собственными ногами.
Некоторые все еще не верили в электричество, другие предсказывали скорое его появление, а третьи щелкали воображаемым выключателем и думали, что становится светлее.
Время от времени неизвестно откуда исходивший голос, единственное, что можно было услышать в этих межзвёздных просторах, доходил до каждого через то, что некогда именовалось слуховым каналом.

— Впрочем, не забывайте, что вы всего лишь тени.

Но каждый вникал в смысл сказанного всего на четыре-пять секунд, а позже им казалось, что ничего этого и не было. И тени снова верили в то, что делали, следуя привычному ходу мыслей.
Они не могли произнести ни единого слова, даже шепотом.
Но душа была настолько прозрачна, что для начала разговора достаточно было оказаться напротив собеседника, если его можно так назвать.
Можно было застать мать стоящей перед малолетним сыном и мысленно предупреждающей его о якобы грозящей опасности:

— Осторожно, ты можешь упасть и убиться!

А затем, уже в сторону соседки:

— Вчера он вернулся из школы с разбитыми коленками.

Чтобы скрыть предлинные чувства, нужно было бежать со всех ног и искать уединения, если такое было возможным. Но большинство привыкало не думать ни о чем тайном и выражаться вежливо и учтиво.

Внешне никто не взрослел и не менялся, но это не мешало родителям спрашивать детей, кем они станут, когда вырастут, подмечать, как сильно они вытянулись, и испытывать от этого удовольствие. Однако когда молодые люди целовались, то не испытывали никаких эмоций.

Слепые видели так же хорошо, как и зрячие, и привыкали ходить без трости, но все равно запрокидывали головы, словно избегая отныне не существующих препятствий.
Тот же, кто познал на земле великую любовь, часто перебегал улицу, надеясь встретить там свое счастье (так было и с Шарлем Дельсолем, о котором вскоре пойдет речь).
Порой новоприбывшие, не испытывая никаких страданий, вырывали себе сердца — пульсирующую серую массу — бросали ее под ноги, долго рассматривали и топтали. Затем скромное, небьющееся сердце легко возвращалось на прежнее место к бестелесному человеку, который так и не познал слез и страданий.

Новеньких, еще не привыкших быть собственной тенью, пытались утешить, ведь они не решались спокойно шагать, поднимать руку в приветствии, садиться нога на ногу, бегать, прыгать — с места или разбежавшись — одним словом, на все то, что старожилы делали без всяких усилий.
Новички лишь постоянно озирались вокруг, ощупывали себя, словно потеряли кошелек.

— Все пройдет, однажды это точно закончится.

Все когда-нибудь кончается.

— Вам не на что жаловаться. Есть и куда более несчастные, — говорили им, указывая пальцем на место, где должна была быть Земля, пусть и невидимая. Малыши и новорожденные тоже точно знали, где она находится — даже если их спрашивали, разбудив посреди ночи.

Но, как ни напрягай слух, не слышно ни звука! Сколько ни вглядывайся в серые губы мужчин и женщин, сколько ни склоняйся к колыбели, надеясь услышать хоть звук. Тишина!

Тени собирались то у одного, то у другого, чтобы послушать то или иное произведение, сыгранное на бестелесной виолончели, или чтобы каждый, отдавшись воображению, мог, исходя из собственного вкуса, насладиться звучанием квартета камерной музыки или соло на флейте, голосом величественного органа или шумом ветра в ельнике во время проливного дождя.

Однажды тот, кто некогда был великим пианистом, сел за призрачный рояль и пригласил друзей, чтобы продемонстрировать свою игру. Все поняли, что прозвучит Бах. Они подумали, что, учитывая гениальность композитора и исполнителя, смогут хоть что-нибудь услышать. В великом ожидании гости поворачивали голову слева направо. Некоторые даже предположили, что выступит сам Бах. И правда, это был он. Он играл Токкату и фугу ре-минор. А все присутствующие увлеченно следили за ним, и каждый искренне верил, что слышит музыку. В финале произведения публика восторженно зааплодировала, и стало ясно, что не раздавалось ни звука. Осознав, что чудо не произошло, гости поспешили разойтись по домам.
Но великая печаль Теней заключалась прежде все в том, что они не могли ни до чего дотронуться. Все вокруг казалось абстракцией. А им так хотелось коснуться волос, кончиков ногтей, взять в руку корку хлеба — что угодно, лишь бы оно было осязаемым.
Однажды отправившиеся на прогулку Тени проходили мимо того места, которое привыкли считать городской площадью, и увидели длинный ящик из настоящего светлого дерева. Тени так часто обманывались в своих ожиданиях, что не сразу поняли всю важность случившегося, они решили, что перед ними очередная галлюцинация, просто более реальная, чем обычно.
Но, когда упаковщик, известный своей находчивостью, заявил, обращаясь ко всем недоверчивым, что это реально светлое дерево, точно такое, как на Земле, все были крайне удивлены.
Все, кто когда-то населял Землю: готы, козы, волки, вестготы, гунны, протестанты, мускусные крысы, лисы, речные утки-чирки, католики, большеголовые римляне и фавориты времен Генриха III, романтики и классицисты, пумы, орлы и божьи коровки — все собрались толпой вокруг ящика и окружили его такой пронзительной тишиной, что можно было услышать, как трещит дерево. (Прозрачность Теней позволяла даже маленьким детям наблюдать за происходящим с любого места, не вставая на носочки).

— Грядут перемены! Что-то изменится!

Так дальше жить невозможно. А раз появился этот ящик из настоящего светлого дерева, то, может, внезапно засияет и настоящее солнце и заменит тот жалкий свет, что исходит неизвестно откуда — всегда один и тот же, непохожий ни на настоящий день, ни на ночь, а лишь на сизую муть в небесах.Да, в небесах… И пусть птицам порой и удавалось взлететь, но надо видеть, как у них перехватывало дыхание и они были вынуждены садиться в пустоту. Те же, кто продолжал полет, сбрасывали с себя мертвые перья и падали, падали целую вечность.
Так как никто не мог поднять крышку ящика, то более ста тысяч Теней вышли охранять его по причине того, что … или из страха того, что… или потому что… Ни одно предположение не казалось похожим на правду, и все они терялись, как ручейки эфира в небесной Сахаре.

— Не так быстро. Давайте не будем предаваться безумным мечтам из-за простого ящика, возможно, даже пустого — говорили те, кто дожил на Земле до преклонных лет.

Но надежда все же была. Неизвестно откуда взявшаяся тень утверждала, что в следующее воскресенье (они говорили воскресенье, хотя долго спорили, было ли это действительно воскресенье) появится настоящий бык, и что он на глазах у всех будет есть траву, и что, возможно, даже будет слышно его мычание в конце представления.

— Мне кажется, перед нами появится черный красавец с редкими белыми пятнами.

— А мне бы хотелось увидеть не быка, а англо-арабского скакуна, который гарцевал бы перед нами хотя бы минут пять. Вот тогда я буду счастлив до скончания веков.

— А я — фокстерьера, который прогуливается со мной в окрестностях Сены и Марны.

— Как! С вами?

Прошёл слух, что вскоре Тени увидят свои тела такими, какие они были на земле, имеющими тот же вес и цвет кожи.

— Уверен, не сегодня-завтра, можно будет посмотреть, как я шел на работу, как спускался по ступенькам на станции метро Шатле.

— А я увижу тот день, — думал другой, — когда бежал на вокзал и непременно опоздал бы на поезд до Лиссабона, если бы не любезность начальника станции, задержавшего свисток отправления.
Еще чуть-чуть и можно будет собрать друзей и показать им, как выглядел в день свадьбы или тогда, когда получил телеграмму о смерти отца, или в любой другой момент.

— Неужели вы хотите, что мы в это поверили.
— А почему бы нет? По мне, так это очень даже возможно. Нельзя же, чтобы один день походил на другой. Ну же, подумайте хорошенько.
— И это все из-за какого-то несчастного ящика из светлого дерева.
— Но это же невероятно. Представьте, миллиарды Теней до сих пор были лишены каких бы то ни было осязаемых предметов!

Никаких чудес не происходило, а ящик из недели в неделю, из месяца в месяц продолжал стоять на городской площади. Правда, охранников день ото дня становился все меньше. Затем о нём и вовсе забыли.
После столь великого разочарования Тени начали избегать друг друга, чтобы скрыть невыносимую тоску. Никогда им еще не приходилось так страдать от собственной пустоты. Они бродили в одиночестве: брат избегал брата, муж — жену, подруга — друга.
Шарль Дельсоль не знал, как давно умер и когда в прямом смысле слова стал тенью самого себя. Он потерял Маргерит Деренод из виду за несколько дней до своей кончины, а потому не знал, жива ли она до сих пор. Он вспоминал тот день, когда впервые увидел ее в библиотеке Сорбонны. Она сидела напротив. Довольно было одного быстрого, как мазок кисти, взгляда, чтобы понять, что она брюнетка. Затем спустя четверть часа (он изучал философию) он еще раз окинул ее взглядом, чтобы узнать, какого цвета у нее глаза. Еще десять минут — и финальный штрих — руки и запястья девушки. Затем немного фантазии, чтобы собрать разрозненные фрагменты в единую картину.
Каждый день Шарль садился напротив, но не говорил ни слова — из-за хромоты он был застенчив. Однако это не мешало ему уходить первым, причем довольно поспешно. Но как-то раз Маргерит Деренод встала, чтобы пойти за книгой. Она тоже хромала.

— Теперь-то я наберусь смелости и заговорю с ней, — поначалу подумал Шарль Дельсоль.

Но затем эта мысль показалась ему недостойной ни себя, ни ее, и он решил:

— Буду говорить с ней еще меньше.

Маргерит Деренод раздражал взгляд этого немого. Как и тот обмен хромотой, который, казалось, он предлагал ей.

Однажды мартовским днем, когда Маргерит Деренод распахнула настежь окно, она услышал, как сосед прошептал Шарлю Дельсолю:

— Если вам холодно, то вы должны просто попросить разрешения закрыть окно. В этом нет ничего особенного, учитывая, что вы не так давно болели.

— Все нормально, просто здесь душно, — ответил он, не двинувшись с места.

Тем не менее пытаясь защититься от холода и сохранить остатки тепла, он незаметно напрягал мышцы рук и ног, растирал грудь, просунув руку под жилет.
Но студентка подняла него раздраженный взгляд, как будто бы он мешал ей заниматься. Шарль замер и почувствовал, будто бы сама смерть ощупывает его плечи, грудь, ноги, радуясь хорошей добыче. Когда он вернулся домой, у него не было сил даже на то, чтобы разжечь огонь в камине. Через три дня он умер.
После своего прибытия наверх Шарль Дельсоль продолжил заниматься в библиотеке Сорбонны, спроецированной на небеса.
И вот однажды он увидел, что напротив места, которое он обычно занимал, сидит Тень, до боли напоминающая силуэт Деренод.
Он подумал: «У нее та же манера держать портфель, и открывает она его также резко. Но что стало с ее лицом? Она носит ту же накидку с капюшоном, что и в Париже, и беспокоится обо мне не больше, чем на земле. Но почему она больше никогда не распахивает окно?»
Он забыл, что все, о чем он думал, считывалось сквозь его прозрачную душу. Серая девушка подошла к нему и молча, как это делают мёртвые, спросила:

— Скажите-мне, месье, это потому, что я в тот день не закрыла окно…
— О нет! Меня сбило такси, — сказал он и отвернулся, чтобы скрыть свои мысли.

Через несколько дней, когда они вместе покидали библиотеку, им вслед донеслось:

— И что эти двое ходят будто влюбленные? Только хромые способны на такое: верить в то, что любовь имеет здесь хоть какое-то значение!

И хотя весьма объемный портфель Маргерит был здесь легче перышка, Дельсоль предложил понести его. И она рассмеялась, а он говорил вполне серьезно.
Наконец она доверила ему портфель — пусть и находила это смешным — потому что Дельсоль был мертв уже довольно давно и должен был понять особенности здешней жизни.
Но едва Шарль Дельсоль взял портфель, как почувствовал, что тот набирает вес прямо у него в руках. Чувство блаженства разлилось по тому, что когда-то было ладонями.
Тело Шарля Дельсоля оставалось серым, но приобрело светящийся, почти сияющий оттенок, странный розовый отблеск. Юноше почудилось, что у него вновь появились ладони и он поспешил спрятать в складках теневой одежды беспокойные кисти рук, которые непременно хотели иметь по пять пальцев на каждой.

— Вы сегодня какой-то странный, — поделилась своими мыслями Маргерит Деренод. — Вы себя плохо чувствуете?
— Вы же прекрасно знаете, что это невозможно.

Однако стоило ему сделать протестующий жест, как он ощутил резкую боль в запястье и выпустил портфель из рук.
Оттуда выпали полновесные словари Кишра и Гельцера с пронумерованными страницами.
Потрясенная студентка захлопала ресницами — настоящими ресницами земной девушки. И ее глаза стали голубыми, как прежде, хотя все остальное оставалось безжизненным.
Она, замерла, словно это стоило ей нечеловеческих усилий, а на лице проступили нос, губы, щеки, даже более румяные, чем на земле. И хотя на ней и прежде была какая-то одежда, теперь на ней появилось платье, соответствующее моде 1919-го года — года ее смерти.
Стоял легкий морозец, и из носа юноши вырывались изящные струйки пара, а девушка дышала полной грудью. Не стесняясь оказавшихся неподалеку Теней, они надолго соединили вновь обретенные губы. А затем, окрыленные радостью и полные энергии, молодые люди направились на площадь, где стоял ящик из светлого дерева.
Крышка легко поддалась. Хватило силы рук, не потерявших былой ловкости. Внутри они обнаружили многое из того, что принадлежало им на земле, а главное — карту небес, на удивление пеструю и четкую, которая приглашала их отправиться в путешествие. Оживая все больше, она раздавала советы и наставления относительно тех мест, куда устремлялся взор молодых людей.

По тропе, в самом сердце пампасской степи, пешком продвигается человек. Он идет один, с двумя заплечными сумками и чемоданчиком в руке. Хотя бескрайний пейзаж размывает его черты, в нем все равно угадывается восточный типаж и то, что совсем недавно он вынужденно покинул родину: порой он оглядывается, будто чувствуя, что за ним следят. Лишь дымок маленькой трубки, постоянно меняя очертания, окружает его теплым шлейфом.

Узнав о ферме в нескольких лье отсюда, он с самого утра идет к бесконечному горизонту. По пути ему попадаются бесчисленные следы: здесь проходили овцы, быки и лошади. Истоптанная степь, неподвижный мир и застывшие движения, пребывающие в посмертном оцепенении.

Вот так, от ранчо к ранчо, он идет уже несколько дней. Ночами ищет место, где можно улечься, растянувшись во весь рост после долгого дня пути. А когда не спится, то слышит, как птицы, призванные стеречь сон Земли, филины и совы, а также те, о которых мы никогда не узнаем, ибо витают они высоко в небе, отсчитывают с позволения Луны время.

А на ферме Сан-Тибурсио, куда он направляется, в загоне стригут овец.

Животные смеживают веки под холодным дыханием ножниц, которые, двигаясь вдоль шерстяного брюшка, могут ненароком захватить и нежное вымя. Овцы постоянно принюхиваются к клочкам шерсти, что время от времени падают им на морду. Глаза животных кажутся стеклянными и замеревшими, словно страх, сжимающий их тела. Странствующий турок продолжает свой путь.

Пристегнутые с внутренней стороны ремня никелированные часы, горячие от долгой ходьбы, показывают всего пять часов, но ему кажется, что уже гораздо позже: он спешит, будто бы его давно ждут, выдвинув стул на середину комнаты.

А в сарае на ферме Сан-Тибусирио продолжается стрижка овец.

Человек на корточках слева от вас, должно быть, и есть хозяин — Хуан Печо.
Его нож, блеснувший на ремне из-под приподнятого во время работы пиджака, значительно длиннее, чем у рядовых батраков-пеонов.

Высокий, грузный Хуан Печо стрижет овец мучительно долго: лень разливается по его телу, даже когда он делает вид, что работает. Лень просыпается в нем с самого утра и покидает его, чтобы проветриться, только ночью, когда Печо спит и особо в ней не нуждается. Выцветший окурок, кажется, прилип к его нижней губе лет пять-шесть назад. Он стрижет плохо и рассеянно. Время от времени в его редкой бороде застревают ругательства. Попавшие к нему овцы никогда не забудут нависшую над ними тень грузной туши и бычье дыхание во время стрижки. Он предпочел бы их зарезать. Так проще и быстрее, и разве не кровь — единственная забава пампасского ковбоя-гаучо, верного своей невесте?

До турка донесся лай собак. Прежде на протяжении нескольких часов только пампасский ветер видел в нем человека, да и то не вполне нормального, поскольку он шел пешком там, где привыкли передвигаться только на лошадях. Хуан Печо и дети заметили его. Тотчас приписав страннику родину, чувства и характер.

Продавца мелочей любят за коробочки. Все на свете любят коробочки: мужчины, женщины, дети. Это вселенская потребность иметь нечто, в чем зарождается и прячется судьба, часто обманывающая нас. Воспользовавшись столь удачным случаем, Хуан Печо поднимается на ноги и садится на лошадь, что всегда стоит оседланной. Не то чтобы он боится заставить будущее ждать, просто никогда не делает больше пятнадцати шагов к ряду.

Скручивая сигарету, он направляется к незнакомцу.

— Буэнос тардос, — пробует начать турок по-испански, — Не желаете взглянуть на товары заезжего торговца? Я к вашим услугам.

Представитель нескольких иностранных компаний в Аргентинской республике.

— Это вы-то — представитель? — произносит фермер с недоброй усмешкой, оглядывая заплечные сумки незнакомца. Пойманный на лжи, турок опускает глаза. Голод и долгая дорога сделали его находчивым.

— Следуйте за мной, — говорит Печо, разворачивая лошадь.

Стоит ли провести незнакомца к сараю или зайти со стороны кухни, думает он про себя. Решение приходит вместе с сестрой Флорисбелой, строгой и дородной женщиной, преградившей ворота ранчо.

— Этот турок переночует у нас. После ужина посмотрим, что он принёс, а пока пусть ничего не показывает.

— Только держи с ним ухо востро, — добавляет он вполголоса.

Торговец просит у Флорисбелы воды и скрывается за кустом чертополоха.
Он возвращается чисто вымытым, причесанным и надушенным, садится на табурет рядом с Флорисбелой, попивающей мате.

Притихшие перед грядущим вечером, они так и сидят, не говоря ни слова, глядя на закат. Все еще одурманенные дневным светом, звезды делают мир слепым. Овцы, разлученные на время стрижки со своими ягнятами, блуждают в загонах, как в сумерках, в поисках своих малышей, отчего от земли до неба простирается лишь блеяние, пронизанное звездами и светляками.

Турок начал чувствовать усталость. Мысль стрелой — кто выпустил ее? — пронеслась в голове. На всякий случай он удостоверился, что револьвер по-прежнему лежит у него в кармане. В то же мгновение раздался голос Хуана Печо. Он возвращался на ранчо, а за ним шли трое детей Флорисбелы, старшему, Орасио, исполнилось двенадцать. У него было лицо взрослого мужчины, и он сильно хромал. Рядом бежали собаки.


— Нет! Нет! — тихо, но твердо говорил фермер. — Только после ужина! Турок выставит товары на стол, и у нас будет время все хорошенько рассмотреть.

Слова брата подтвердила и Флорисбела. Торговец хотел бы с ней согласиться, но, плохо понимая испанский, вник в смысл сказанного, лишь прокрутив слова еще раз у себя в голове.

Все вошли в просторную комнату, служившую одновременно и кухней, и столовой.

— Сядешь здесь, — сказал Хуан Печо, указав незнакомцу на место в углу.

Восемь хозяйских дворняг по очереди обнюхали пришедшего и пытались задрать заднюю лапу, чтобы пометить его вещи, но он осторожно помешал им.
На ранчо говорили вполголоса. Флорисбела и ее старик-отец, седой благородного вида гаучо, хотели позволить турку сесть вместе с семьей, дети шепотом вторили: «Да, да, пусть сядет с нами!»

— Поест в углу с тарелкой на коленях, — с яростью просипел Хуан Печо.

А сам подумал: «Я уже и так впустил в дом этого бродягу, который и жив-то по чистой случайности, кожа да кости, непонятно, в чем душа держится, а он цену себе набивает, с порога воды просит, чтобы умыться. Еще и ноги вымыл на глазах у всех, как будто нельзя было сделать это тайком».

Хуан Печо же из сарая следил за каждым движением турка, углядел даже полотенце в красную полоску, которым тот вытирался в лучах предзакатного солнца.

Когда мясо дожарилось, фермер с семьей уселся за стол, а турок приютился в углу, поджав чистые, костлявые, печального вида ноги. (Если человеку приходится держать на лице профессиональную улыбку, то его печаль ищет выход в другом месте). Запах жареного мяса заставил незнакомца признать, что ему нравится жизнь кочевника, обрести свое имя Али бен Салем, и вместе с тем вспомнить о любви к родине и родителям, а также о менее значительных добродетелях и вехах биографии.

Усталость в ногах и пояснице стали верными спутниками его жизни.

Присутствие в доме бродяги вынуждало семью, собравшую за столом, во главе которого сидел Хуан Печо, упорно делать вид, что под этой крышей уверено смотрят в завтрашний день. Они демонстративно пользовались вилками, в то время как незнакомец орудовал руками, отрезая мясо ножом прямо возле губ. Дети Флорисбелы не отводили глаз от челюсти турка.

После ужина минут пять все молчали, пока наконец Хуан Печо, не желавший казаться суетливым, произнес: «Смотрим».

Дети помчались за батраками и вскоре все вместе они столпились вокруг сокровищ торговца. Старик-отец Флорисбелы, она сама, Печо стояли неподвижные и суровые, как сама пампасская степь.


Лежавшие на столе в картонных коробочках позолоченные безделицы — броши, браслеты, сережки — сияли подобно улыбке на губах Али бен Салема, словно сговорившись со своим владельцем. Замершие каменными изваяниями зрители вновь обрели человеческий облик и начали шевелиться.

Позолота медленно вползала в их души, заполняя собой все пространство. Расставленные справа и слева всевозможные яркие разноцветные туалетные принадлежности, галантерейные товары и парфюмерия создавали на столе ощущение городской оживленной весны.

— Все можно трогать, — сказал турок.

И вот уже загорелые руки крестьян потянулись к товарам, словно карпы, заметившие в воде куски хлеба. Хуан Печо по-прежнему не произнес ни слова, хотя собравшиеся бросали на него быстрые взгляды.

Поскольку в тот день борода Печо топорщилась сильнее, чем когда-либо, он открыл коробочку с бритвенным станком и в полнейшей тишине выслушал, как им пользоваться. Внезапно ему показалось важным в следующее воскресенье приехать к своей избраннице Эстер Лианос гладко выбритым.

— Почем бритва?

— Всего три пиастра. А кожа будет как шелк.

— Три пиастра! Даю не больше одного, — рявкнул Печо.

— Никак не могу, никак не могу, — повторял турок, и сотни его слащавых улыбок разбивались друг о друга. И кто знает, быть может, даже его волосатая грудь, скрытая рубахой, выражала угодливость на свой манер.

Не отрывая взгляда от бритвы, фермер думал: «Три пиастра! Да за такую цену я овцу шерстяную куплю! А тут какой-то кусок блестящего металал!» Тем временем Флорисбела, старик-отец, батраки закупались всякой всячиной, монеты переходили из кармана в карман, освещенные недрогнувшим лучом лампы.

Немая злоба Хуана Печо медленно отравляла воздух. Батраки покинули комнату. Рассевшись на тюфяках, они ждали развязки. Турок собрал товар, оставив лишь бритву, чувствуя, как сильно фермер жаждет ею завладеть.
Старик хранил молчание, женщина и дети замерли, смертельно бледные.

— Что вы на меня так уставились! — взорвался хозяин.

Раздался шум отодвигаемых стульев. Лица повернулись спиной, и собравшиеся один за одним исчезли сквозь открытую дверь, провалившись в темную ночь. В комнате остаются только Хуан Печо, бритва и турок.

По-хорошему стоит выгнать торговца, думает креол, но тогда придется искать повод или по крайней мере подбирать слова…Куда проще, решает он, размахнуться и ударить ножом в затылок, который маячит прямо перед ним.
Турок валится лицом вниз, инстинктивно выставляет руки, чтобы смягчить удар, и падает замертво.

Появившаяся подобно стражу ночи собака обнюхивает тело, констатирует смерть и выходит, не оставив за собой даже тени.


Печо хватает бритву, открывает чемоданчик торговца, берет оттуда кусок мыла, затворяет дверь и гасит лампу, чтобы стереть следы крови.

В соседней комнате он тщательно бреется, поражаясь тому, насколько его новое лицо схоже с образом давно забытого предка, прибывшего из-за дальних морей.
Время от времени он поворачивается к двери, за которой покойник готов отправиться в последний путь.

Покончив с бритьем, Хуан подходит к лежащему на полу телу. Под не застегнутым пиджаком виднеется широкий новый кожаный ремень. Хуан Печо хмурится, так как вынужден исследовать его содержимое. Он расстегивает пряжку, и золотые монеты рассыпаются с глухим звоном, напоминающим звук будильника, приглушенного одеялом. На столе перед Печо оказывается двадцать пять фунтов стерлингов. Наличие денег ему сильно не нравится: он не вор и убил не ради наживы. Различные безделушки, привезенные турком, тоже не в счет: они лишь радуют глаз и украшают руки.

Он не нуждается в этих монетах, посредниках между миров мертвых и живых, тех, что, возможно, ворочаются где-то в ночи в своих постелях, просыпаются, зажигают лампу, смотрят на часы, понимая, что в мире стряслось нечто серьезное и пора узнать, что именно.

Ему пришла мысль — пустить деньги на благое дело. Стерлинг за стерлингом перетекает в копилку племянника-калеки. И чистое золото занимает отныне сторону ангелов.

В кармане турка он оставляет деньги, потраченные Флорисбелой и батраками. Облегчив совесть, он с тоской смотрит на заплечные сумки и чемоданчики турка. Затем вытряхивает их содержимое на стол, раскладывая на кучки.

— Дражайшей сестре Флорисбеле, — коряво выводит он на клочке бумаги.

— Проказнице Мариките.

— Милому племяннику Хуану Альбертино.

— Уважаемому отцу.

— Хуану Печо.

Привязав длинный кожаный ремень к шее турка, Хуан Печо садится на лошадь, и едет сквозь ночь, которая стыдливо впускает его в свои объятия. Он намеревается сбросить труп в ближайший пруд. Две дикие утки взлетают к созвездию Южного Креста.

Не забыл он повесить и камень на шею. Хуан Печо возвращается на ранчо. Он тотчас погружается в сон и просыпается лишь на рассвете, когда птицы доклевывают остатки его кошмара.

Промёрзший, будто бы провел ночь в воде, он смотрит, как солнце восходит над прудом, и хочет убедить себя в том, что турок утонул.

«Вместо того, чтобы сбросить его вещи в воду, я разделил их между нами. Так что я все сделал правильно».

Флорисбела слышала, как падает тело. Она засыпала пятна крови на ранчо землей, пролежавшей всю ночь под открытым небом. Затем повернулась и принялась молиться.

Хуан Печо не сразу осознал, что не видел, как батраки направляются к сараю. К своему удивлению он обнаружил, что все трое уехали еще до рассвета, даже не затребовав платы за стрижку овец.

Спустя четыре дня Флорисбела подошла к брату и прошептала на ухо:

— Он всплыл.

Печо дернулся, будто бы ему снова нужно было убить турка.

А тот плыл, надменный и бледный, с раздутым животом и запрокинутой головой.

Еще один сильный удар ножом, чтобы выпустить газы, еще более крупный камень на шею, и гость с Востока вновь отправляется в незримое путешествие.

Вернувшись на ранчо, Печо впервые после преступления заметил, что на полу валяются зубные щетки, расчески, заколки для волос, мыло, лоскуты тканей, наперстки, различные украшения и коробочки с кремом для обуви.

— А ну-ка, маленькие разбойники, быстро собрали здесь все, — крикнул Печо племянникам.

— А ты пойди-ка посмотри, всплыл он или нет, — сказал Орасио Мариките.

— Сам сходи.

— Я уже ходил. Теперь твоя очередь.

Тогда возле пруда решили организовать дежурство. Прошла неделя, но Али бен Салем так и не попытался вернуться на землю.

А на девятый день у ворот ранчо появились два офицера конной полиции.
Спокойные и худощавые, со свисающими, будто накладными усами, они были жуть как похожи. Форма делала их практически неотличимыми друг от друга.

— Ну что, приятель, пошли, — сказал бригадир, щелкнув наручниками.

Проезжая мимо пруда в машине комиссара, Хуан Печо увидел, что турок так и не всплыл.

Так откуда тогда об этом узнала полиция…? Конечно, не от батраков, слишком гордых, чтобы закладывать того, на кого работали, и не от Флорисбелы, и не от других обитателей ранчо. Тогда от кого?

Но когда комиссар спросил у креола, был ли кто-то свидетелем его преступления, тот внезапно вспомнил.

— Си, сеньор, это была собака.

Как появилась эта плавучая улица?

Что за моряки, с помощью каких архитекторов построили ее над пропастью в шесть тысяч метров в верхней части Атлантики на поверхности моря? Эту длинную улицу с домами из красного кирпича, давно посеревшего от времени? Эти шиферные и черепичные крыши? А еще скромные, похожие друг на друга магазинчики и готическую, ажурную колокольню? И кто построил этот будто бы сад, огороженный стеной, откуда торчат осколки бутылок? Через него иной раз перепрыгивала рыбка, так как это было всего лишь морской водой. Как же все это держалось на плаву, даже не качаясь в волнах?

И кто эта одинокая девчушка двенадцати лет, что ступала в деревянных башмаках уверенным шагом по водяной улице, будто бы шла по твердой земле? Как это было возможно...?

Мы расскажем о обо всем по мере того, как увидим и узнаем. А то, что должно остаться тайной, останется таковой вопреки нашей воле.

Стоило кораблю приблизится, только показаться на горизонте, как ребенок засыпал крепким сном, а плавучая деревня бесследно исчезала под водой. А потому ни один моряк даже в подзорную трубу не мог разглядеть деревушку и даже не догадывался о ее существовании.

Девочка считала себя единственным ребенком на свете. Но знала ли она, что была девочкой? Она была не очень красивой, с вздернутым носом и чуть расставленными зубами, но с белоснежной кожей, тронутой нежными конопушками, так и хочется сказать — веснушками. А что за глаза у этого маленького существа — серые, непримечательные, но такие лучистые, что сквозящее во взоре удивление пронзало вас насквозь, проникало в душу, будто бы исходило из глубины веков. Шагая по единственной улице плавучей деревни, девочка смотрела по сторонам, словно ожидая, что кто-то поприветствует ее легким кивком или дружеским взмахом руки. Она и сама не подозревала, что производит такое впечатление, поскольку, поскольку никто и ничто не могло попасть в эту затерянную деревню, готовую в любой момент исчезнуть.

Чем она питалась? Ловила рыбу? Не думаем. В кухонном шкафу и кладовой она находила продукты, а раз в несколько дней — даже мясо. Были у нее и картофель, и некоторые другие овощи, а время от времени даже яйца.

Еда появлялась в шкафчиках сама самой. А когда ребенок ел варенье из банки, его не становилось меньше, как будто, появившись однажды, все должно было оставаться навечно. Каждое утро на мраморном прилавке булочной девочку ожидала половинка свежеиспеченного хлеба, завернутая в пергамент. Она никогда никого не видела, кто бы хоть рукой, хоть пальцем пододвинул к ней хлеб.

Девочка вставала спозаранку, поднимала металлические жалюзи магазинов и лавочек (здесь была вывеска «Трактир», а там «Кузница», «Новая Булочная» или «Галантерея»). Затем она распахивала ставни в домах, тщательно закрепляла их из-за сильного морского ветра и, в зависимости от погоды, решала, стоит ли открывать окна. В некоторых кухнях девочка разжигала огонь в очаге, чтобы над парой-тройкой крыш поднимался дымок.

За час до захода солнца она непринужденно закрывала ставни и вновь опускала гофрированное железо.

Девочка занималась этой работой, подчиняясь какому-то инстинкту, ежедневному вдохновению. Это заставляло ее поддерживать порядок во всем. В теплое время года она проветривала на подоконнике ковер или вывешивала сушиться белье, словно ей нужно было сделать все возможное, чтобы доказать, что в деревне кто-то живет.

А еще она круглый год следила за флагом, что развевался над ратушей.

По ночам она зажигала свечи, но шила только при свете лампы. В некоторых деревенских домах было электричество, и девочка ловко, как само собой разумеющееся, щелкала выключателями.

Однажды девочка завязала черный бант на дверном молоточке, — она подумала, что так будет красиво. Бант провисел пару дней, а затем она его спрятала.

В другой раз она забила в барабан, сигнальный барабан, чтобы сообщить какие-то новости. Ей страшно захотелось прокричать что-нибудь эдакое, что можно было бы услышать на другом краю моря, но ее горло сжалось, и она не смогла издать ни звука. Усердие было столь велико, что лицо и шея девочки практически почернели, как у утопленников. Тогда барабан пришлось убрать на привычное место, — в левый дальний угол большого зала ратуши.

Чтобы взобраться на колокольни, девочка поднималась по винтовой лестнице, чьи ступени были так стерты, будто бы хранили следы тысячи никем не виденных ног. С колокольни, куда вело, по мнению девочки, не меньше пятисот ступеней (на самом деле девяносто две), виднелось куда больше неба, чем в просвет между желтых кирпичей. А еще нужно было постоянно подкручивать часы с гирями, чтобы они днем и ночью отбивали точное время.

Склеп, алтари, каменные святые, отдающие негласные приказы, чуть поскрипывающие стулья, стройно выставленные в ряд и ожидающие людей любого возраста; эти алтари, чье золото состарилось и желало состариться еще больше, — все это притягивало и отталкивало девочку, которая никогда не входила в храм. Девочка довольствовалась тем, что иногда в часы безделья открывала обитую дверь собора, чтобы, затаив дыхание, быстро заглянуть внутрь.

В комнате девочки лежал чемодан, хранивший семейные документы и несколько почтовых открыток из Дакара, Рио-де-Жанейро и Гонконга, с подписью «Шарль» или «С. Льевен» и адресованных на север Стенворда (департамент Нор). Дитя открытого моря не ведало, где находятся эти далекие страны, кто такой Шарль и что это за Стенворд.

В шкафу она также держала альбом с фотографиями. На одной был изображен ребенок, сильно похожий на дитя Океана, и девочка часто с умилением разглядывала снимок: ей казалось, что фотография отражала действительность такой, какой она и должна быть. Ребенок на фотографии держал в руках обруч: девочка искала нечто подобное в каждом деревенском доме. И однажды ей повезло: она нашла железный обруч от бочки. Но не успела девочка пробежаться с ним по водяной улице, как обруч унесло в открытое море.

На другой фотографии маленькая девочка стояла между мужчиной в матросской форме и худощавой женщиной, одетой по-праздничному. Дитя открытого моря, никогда не видевшее ни мужчин, ни женщин, часто спрашивало себя, чего хотят эти люди. Этот вопрос мучил ее даже глубокой ночью, когда озарение приходит внезапно, словно удар молнии.

Каждое утро девочка ходила в деревенскую школу с большим ранцем, где лежали тетради, учебник грамматики, арифметики, истории Франции и географии. Она также носила с собой небольшой справочник по ботанике, составленный Гастоном Бонье, членом Парижского института и профессором Сорбонны, и Жоржем де Лайенсом, лауреатом Академии наук. Справочник содержал наиболее распространенные растения, список лекарственных и ядовитых трав и плодов, и все это сопровождалось восемьюстами девяноста восемью рисунками. В предисловии девочка прочитала: «Летом проще всего собрать в больших количествах множество полевых и лесных растений».

История и география, государства и великие деятели, горы и реки, границы между странами, — как это все можно объяснить тому, кто за всю жизнь не видел ничего, кроме пустой деревенской улочки, в самой уединенной части Океана? Но догадывалась ли девочка, что находится где-то в Океане, изображенном на картах? Хотя как-то раз на мгновение она задумалась об этом, но тут же отбросила эту опасную и глупую мысль. Временами она что-то покорно слушала и, словно под диктовку невидимой учительницы, записывала несколько слов. Затем девочка открывала грамматику и подолгу, затаив дыхание, останавливаясь на странице 60, упражнении CLXVIII (168), которое ей очень нравилось. Казалось, будто в этом упражнении учебник напрямую обращался к девочке из Океана:

— … вытакой? —… вы думаете? —… вы разговариваете? —… вы хотите? — … нужно обращаться? —…происходит? —… обвиняют? —… вы способны…— вы виновны? —… идет речь? — … у вас подарок? — э!..вы жалуетесь?


Замените троеточие подходящим по смыслу вопросительным местоимением (с предлогом или без).

Нередко девочка испытывала острое желание записать несколько фраз и принималась за это с особым старанием. Их было очень много, но вот некоторые из них:

—Разделим это, согласны?

— Послушайте меня. Сядьте, не двигайтесь, молю вас!

— Если бы у меня было совсем немного снега с горных вершин, день прошел бы быстрее.

— Пена, пенься вокруг меня, не станешь ли ты в конце концов чем-то твердым?

— Чтобы встать в круг, требуется по меньшей мере три человека.

— Это были две безголовые тени, которые шли по пыльной дороге.

— Ночь, день, день, ночь, облака и летучие рыбы.

— Мне послышался шум, но то был шум моря.

Или же девочка писала письмо, в котором сообщала последние новости о деревне или о самой себе. В послании она ни к кому не обращалась, в финале никого не обнимала, прощаясь, и на конверте не указывала имени.

Законченное письмо она бросала в море, — не для того, чтобы избавиться от него, а потому что так было положено: возможно, повинуясь традиции терпящих бедствие моряков, в отчаянии передающих волнам последнее послание в бутылке.

В плавучей деревне время не двигалось: девочке всегда было двенадцать лет. И напрасно у себя в комнате, глядя в зеркальную дверцу шкафа, она выпячивала свою маленькую грудь. Однажды, устав от того, что своими косичками и открытым лбом она походит на ту фотографию из альбома, девочка разозлилась на саму себя и свой портрет. Надеясь вмиг повзрослеть, она порывисто распустила волосы, и они рассыпались по ее плечам. Может быть хотя бы море вокруг как-то изменится, и огромные козы с пенящимися бородами выйдут из волн и приблизятся, желая взглянуть на нее. Но Океан оставался пустым, и девочку никто не навещал, кроме падающих звезд.

Но однажды судьба будто бы решила развлечься, и воля случая дала трещину. Настоящее маленькое дымящее грузовое судно, упрямое, словно бульдог, уверенно шло по воде, хотя и было слегка нагружено (красивая красная полоса сверкала на солнце ниже ватерлинии). Судно проплыло по морской улице, но дома не исчезли под волнами, а девочка не забылась сном. Пробило полдень. На судне прозвучал гудок, но он не смешался со звоном, доносящимся с колокольни. Каждый сохранил независимость.

Девочка, впервые услышав шум, исходящий от людей, выглянула в окно и изо всех сил закричала:

«На помощь!».

Она бросила школьный фартук в сторону корабля. Но рулевой даже не повернул головы, а матрос выпустил дым изо рта и как ни в чем не бывало, прошел по палубе. Остальные члены команды продолжили заниматься стиркой, в то время как дельфины уступали дорогу набирающему скорость кораблю. Девочка быстро выбежала на улицу, бросилась на оставшийся от корабля след и так долго целовала его. Когда она поднялась на ноги, то осталось лишь девственно чистое море, лишенное каких-либо воспоминаний. Вернувшись домой, девочка поразилась собственному крику «на помощь». Только тогда ей открылась вся глубина смысла. И это напугало ее.Неужели люди не слышали ее зова? Неужели все эти моряки были глухими и слепыми? Или более безжалостными, чем глубины морские?


И тогда за девочкой пришла волна, которая, хоть и была всегда видима, обыкновенно предпочитала держаться на расстоянии от водяной деревни. Гигантская волна накатывала значительно сильнее других волн, расступавшихся под ее натиском. На гребне виднелись два пенящихся глаза, удивительно похожих на настоящие. Казалось, волна многое понимает, но далеко не все одобряет. И хотя волна сотни раз за день поднималась и опускалась, она никогда не забывала сохранять на одном и том же месте свои четко оформленные глаза. Бывало, что, когда волну что-то интересовало, ее гребень на целую минуту замирал в воздухе, забывая о своем предназначении, и о том, что каждые семь секунд ей надлежит перерождаться.

Уже довольно давно волна хотела что-то сделать для девочки, но не знала, что именно. Она видела, как отплывало судно, и понимала тревогу той, что осталась. Больше не сдерживаясь, она взяла девочку за руку и, ничего не говоря, увела прочь.

Волна склонилась к девочке так, как умеют только волны, и, бережно закрутив, вобрала вглубь себя и долго не отпускала. Призвав в соратники смерть, она пыталась лишить девочку жизни. Девочка перестала дышать, будто бы помогая волне в ее страшной миссии.

Не достигнув цели, волна подбросила девочку в воздух так высоко, что та стала размером не больше морской ласточки. Затем, поймав, она вновь подбросила девочку, словно мячик, и та приземлилась на хлопья пены размером со страусиные яйца. Наконец, увидев, что ничего нельзя сделать и что ей не удастся подарить девочке смерть, волна вернула девочку домой и, обливаясь слезами, нашептывала ей извинения. А маленькой девочке, на которой не было ни одной царапины, пришлось вновь без всякой надежды поднимать и опускать металлические ставни, а как только на горизонте появлялась корабельная мачта, мгновенно исчезать под водой.

О, моряки, что, облокотившись на перила палубы, грезят в открытом море, бойтесь представлять в ночной тьме любимое лицо. Вы рискуете породить в бескрайней пучине существо, наделенное всеми человеческими чувствами, но при этом не способное ни жить, ни умереть, ни любить. Оно страдает так, будто живет и любит, но всегда находится на грани смерти. Обреченное на вечное одиночество на морских просторах, оно будет мучиться, как дитя Океана, однажды рожденное в голове Шарля Льевена из Стенворда. Потеряв в одном из плаваний дочь двенадцати лет, этот палубный матрос четырехмачтового судна «Ле Арди» как-то ночью, на 55 градусе северной широты и 35-м западной долготы, так долго и скорбно думал о ней, что принес горе этой несчастной девочке.