Литературный журнал

По тропе, в самом сердце пампасской степи, пешком продвигается человек. Он идет один, с двумя заплечными сумками и чемоданчиком в руке. Хотя бескрайний пейзаж размывает его черты, в нем все равно угадывается восточный типаж и то, что совсем недавно он вынужденно покинул родину: порой он оглядывается, будто чувствуя, что за ним следят. Лишь дымок маленькой трубки, постоянно меняя очертания, окружает его теплым шлейфом.

Узнав о ферме в нескольких лье отсюда, он с самого утра идет к бесконечному горизонту. По пути ему попадаются бесчисленные следы: здесь проходили овцы, быки и лошади. Истоптанная степь, неподвижный мир и застывшие движения, пребывающие в посмертном оцепенении.

Вот так, от ранчо к ранчо, он идет уже несколько дней. Ночами ищет место, где можно улечься, растянувшись во весь рост после долгого дня пути. А когда не спится, то слышит, как птицы, призванные стеречь сон Земли, филины и совы, а также те, о которых мы никогда не узнаем, ибо витают они высоко в небе, отсчитывают с позволения Луны время.

А на ферме Сан-Тибурсио, куда он направляется, в загоне стригут овец.

Животные смеживают веки под холодным дыханием ножниц, которые, двигаясь вдоль шерстяного брюшка, могут ненароком захватить и нежное вымя. Овцы постоянно принюхиваются к клочкам шерсти, что время от времени падают им на морду. Глаза животных кажутся стеклянными и замеревшими, словно страх, сжимающий их тела. Странствующий турок продолжает свой путь.

Пристегнутые с внутренней стороны ремня никелированные часы, горячие от долгой ходьбы, показывают всего пять часов, но ему кажется, что уже гораздо позже: он спешит, будто бы его давно ждут, выдвинув стул на середину комнаты.

А в сарае на ферме Сан-Тибусирио продолжается стрижка овец.

Человек на корточках слева от вас, должно быть, и есть хозяин — Хуан Печо.
Его нож, блеснувший на ремне из-под приподнятого во время работы пиджака, значительно длиннее, чем у рядовых батраков-пеонов.

Высокий, грузный Хуан Печо стрижет овец мучительно долго: лень разливается по его телу, даже когда он делает вид, что работает. Лень просыпается в нем с самого утра и покидает его, чтобы проветриться, только ночью, когда Печо спит и особо в ней не нуждается. Выцветший окурок, кажется, прилип к его нижней губе лет пять-шесть назад. Он стрижет плохо и рассеянно. Время от времени в его редкой бороде застревают ругательства. Попавшие к нему овцы никогда не забудут нависшую над ними тень грузной туши и бычье дыхание во время стрижки. Он предпочел бы их зарезать. Так проще и быстрее, и разве не кровь — единственная забава пампасского ковбоя-гаучо, верного своей невесте?

До турка донесся лай собак. Прежде на протяжении нескольких часов только пампасский ветер видел в нем человека, да и то не вполне нормального, поскольку он шел пешком там, где привыкли передвигаться только на лошадях. Хуан Печо и дети заметили его. Тотчас приписав страннику родину, чувства и характер.

Продавца мелочей любят за коробочки. Все на свете любят коробочки: мужчины, женщины, дети. Это вселенская потребность иметь нечто, в чем зарождается и прячется судьба, часто обманывающая нас. Воспользовавшись столь удачным случаем, Хуан Печо поднимается на ноги и садится на лошадь, что всегда стоит оседланной. Не то чтобы он боится заставить будущее ждать, просто никогда не делает больше пятнадцати шагов к ряду.

Скручивая сигарету, он направляется к незнакомцу.

— Буэнос тардос, — пробует начать турок по-испански, — Не желаете взглянуть на товары заезжего торговца? Я к вашим услугам.

Представитель нескольких иностранных компаний в Аргентинской республике.

— Это вы-то — представитель? — произносит фермер с недоброй усмешкой, оглядывая заплечные сумки незнакомца. Пойманный на лжи, турок опускает глаза. Голод и долгая дорога сделали его находчивым.

— Следуйте за мной, — говорит Печо, разворачивая лошадь.

Стоит ли провести незнакомца к сараю или зайти со стороны кухни, думает он про себя. Решение приходит вместе с сестрой Флорисбелой, строгой и дородной женщиной, преградившей ворота ранчо.

— Этот турок переночует у нас. После ужина посмотрим, что он принёс, а пока пусть ничего не показывает.

— Только держи с ним ухо востро, — добавляет он вполголоса.

Торговец просит у Флорисбелы воды и скрывается за кустом чертополоха.
Он возвращается чисто вымытым, причесанным и надушенным, садится на табурет рядом с Флорисбелой, попивающей мате.

Притихшие перед грядущим вечером, они так и сидят, не говоря ни слова, глядя на закат. Все еще одурманенные дневным светом, звезды делают мир слепым. Овцы, разлученные на время стрижки со своими ягнятами, блуждают в загонах, как в сумерках, в поисках своих малышей, отчего от земли до неба простирается лишь блеяние, пронизанное звездами и светляками.

Турок начал чувствовать усталость. Мысль стрелой — кто выпустил ее? — пронеслась в голове. На всякий случай он удостоверился, что револьвер по-прежнему лежит у него в кармане. В то же мгновение раздался голос Хуана Печо. Он возвращался на ранчо, а за ним шли трое детей Флорисбелы, старшему, Орасио, исполнилось двенадцать. У него было лицо взрослого мужчины, и он сильно хромал. Рядом бежали собаки.


— Нет! Нет! — тихо, но твердо говорил фермер. — Только после ужина! Турок выставит товары на стол, и у нас будет время все хорошенько рассмотреть.

Слова брата подтвердила и Флорисбела. Торговец хотел бы с ней согласиться, но, плохо понимая испанский, вник в смысл сказанного, лишь прокрутив слова еще раз у себя в голове.

Все вошли в просторную комнату, служившую одновременно и кухней, и столовой.

— Сядешь здесь, — сказал Хуан Печо, указав незнакомцу на место в углу.

Восемь хозяйских дворняг по очереди обнюхали пришедшего и пытались задрать заднюю лапу, чтобы пометить его вещи, но он осторожно помешал им.
На ранчо говорили вполголоса. Флорисбела и ее старик-отец, седой благородного вида гаучо, хотели позволить турку сесть вместе с семьей, дети шепотом вторили: «Да, да, пусть сядет с нами!»

— Поест в углу с тарелкой на коленях, — с яростью просипел Хуан Печо.

А сам подумал: «Я уже и так впустил в дом этого бродягу, который и жив-то по чистой случайности, кожа да кости, непонятно, в чем душа держится, а он цену себе набивает, с порога воды просит, чтобы умыться. Еще и ноги вымыл на глазах у всех, как будто нельзя было сделать это тайком».

Хуан Печо же из сарая следил за каждым движением турка, углядел даже полотенце в красную полоску, которым тот вытирался в лучах предзакатного солнца.

Когда мясо дожарилось, фермер с семьей уселся за стол, а турок приютился в углу, поджав чистые, костлявые, печального вида ноги. (Если человеку приходится держать на лице профессиональную улыбку, то его печаль ищет выход в другом месте). Запах жареного мяса заставил незнакомца признать, что ему нравится жизнь кочевника, обрести свое имя Али бен Салем, и вместе с тем вспомнить о любви к родине и родителям, а также о менее значительных добродетелях и вехах биографии.

Усталость в ногах и пояснице стали верными спутниками его жизни.

Присутствие в доме бродяги вынуждало семью, собравшую за столом, во главе которого сидел Хуан Печо, упорно делать вид, что под этой крышей уверено смотрят в завтрашний день. Они демонстративно пользовались вилками, в то время как незнакомец орудовал руками, отрезая мясо ножом прямо возле губ. Дети Флорисбелы не отводили глаз от челюсти турка.

После ужина минут пять все молчали, пока наконец Хуан Печо, не желавший казаться суетливым, произнес: «Смотрим».

Дети помчались за батраками и вскоре все вместе они столпились вокруг сокровищ торговца. Старик-отец Флорисбелы, она сама, Печо стояли неподвижные и суровые, как сама пампасская степь.


Лежавшие на столе в картонных коробочках позолоченные безделицы — броши, браслеты, сережки — сияли подобно улыбке на губах Али бен Салема, словно сговорившись со своим владельцем. Замершие каменными изваяниями зрители вновь обрели человеческий облик и начали шевелиться.

Позолота медленно вползала в их души, заполняя собой все пространство. Расставленные справа и слева всевозможные яркие разноцветные туалетные принадлежности, галантерейные товары и парфюмерия создавали на столе ощущение городской оживленной весны.

— Все можно трогать, — сказал турок.

И вот уже загорелые руки крестьян потянулись к товарам, словно карпы, заметившие в воде куски хлеба. Хуан Печо по-прежнему не произнес ни слова, хотя собравшиеся бросали на него быстрые взгляды.

Поскольку в тот день борода Печо топорщилась сильнее, чем когда-либо, он открыл коробочку с бритвенным станком и в полнейшей тишине выслушал, как им пользоваться. Внезапно ему показалось важным в следующее воскресенье приехать к своей избраннице Эстер Лианос гладко выбритым.

— Почем бритва?

— Всего три пиастра. А кожа будет как шелк.

— Три пиастра! Даю не больше одного, — рявкнул Печо.

— Никак не могу, никак не могу, — повторял турок, и сотни его слащавых улыбок разбивались друг о друга. И кто знает, быть может, даже его волосатая грудь, скрытая рубахой, выражала угодливость на свой манер.

Не отрывая взгляда от бритвы, фермер думал: «Три пиастра! Да за такую цену я овцу шерстяную куплю! А тут какой-то кусок блестящего металал!» Тем временем Флорисбела, старик-отец, батраки закупались всякой всячиной, монеты переходили из кармана в карман, освещенные недрогнувшим лучом лампы.

Немая злоба Хуана Печо медленно отравляла воздух. Батраки покинули комнату. Рассевшись на тюфяках, они ждали развязки. Турок собрал товар, оставив лишь бритву, чувствуя, как сильно фермер жаждет ею завладеть.
Старик хранил молчание, женщина и дети замерли, смертельно бледные.

— Что вы на меня так уставились! — взорвался хозяин.

Раздался шум отодвигаемых стульев. Лица повернулись спиной, и собравшиеся один за одним исчезли сквозь открытую дверь, провалившись в темную ночь. В комнате остаются только Хуан Печо, бритва и турок.

По-хорошему стоит выгнать торговца, думает креол, но тогда придется искать повод или по крайней мере подбирать слова…Куда проще, решает он, размахнуться и ударить ножом в затылок, который маячит прямо перед ним.
Турок валится лицом вниз, инстинктивно выставляет руки, чтобы смягчить удар, и падает замертво.

Появившаяся подобно стражу ночи собака обнюхивает тело, констатирует смерть и выходит, не оставив за собой даже тени.


Печо хватает бритву, открывает чемоданчик торговца, берет оттуда кусок мыла, затворяет дверь и гасит лампу, чтобы стереть следы крови.

В соседней комнате он тщательно бреется, поражаясь тому, насколько его новое лицо схоже с образом давно забытого предка, прибывшего из-за дальних морей.
Время от времени он поворачивается к двери, за которой покойник готов отправиться в последний путь.

Покончив с бритьем, Хуан подходит к лежащему на полу телу. Под не застегнутым пиджаком виднеется широкий новый кожаный ремень. Хуан Печо хмурится, так как вынужден исследовать его содержимое. Он расстегивает пряжку, и золотые монеты рассыпаются с глухим звоном, напоминающим звук будильника, приглушенного одеялом. На столе перед Печо оказывается двадцать пять фунтов стерлингов. Наличие денег ему сильно не нравится: он не вор и убил не ради наживы. Различные безделушки, привезенные турком, тоже не в счет: они лишь радуют глаз и украшают руки.

Он не нуждается в этих монетах, посредниках между миров мертвых и живых, тех, что, возможно, ворочаются где-то в ночи в своих постелях, просыпаются, зажигают лампу, смотрят на часы, понимая, что в мире стряслось нечто серьезное и пора узнать, что именно.

Ему пришла мысль — пустить деньги на благое дело. Стерлинг за стерлингом перетекает в копилку племянника-калеки. И чистое золото занимает отныне сторону ангелов.

В кармане турка он оставляет деньги, потраченные Флорисбелой и батраками. Облегчив совесть, он с тоской смотрит на заплечные сумки и чемоданчики турка. Затем вытряхивает их содержимое на стол, раскладывая на кучки.

— Дражайшей сестре Флорисбеле, — коряво выводит он на клочке бумаги.

— Проказнице Мариките.

— Милому племяннику Хуану Альбертино.

— Уважаемому отцу.

— Хуану Печо.

Привязав длинный кожаный ремень к шее турка, Хуан Печо садится на лошадь, и едет сквозь ночь, которая стыдливо впускает его в свои объятия. Он намеревается сбросить труп в ближайший пруд. Две дикие утки взлетают к созвездию Южного Креста.

Не забыл он повесить и камень на шею. Хуан Печо возвращается на ранчо. Он тотчас погружается в сон и просыпается лишь на рассвете, когда птицы доклевывают остатки его кошмара.

Промёрзший, будто бы провел ночь в воде, он смотрит, как солнце восходит над прудом, и хочет убедить себя в том, что турок утонул.

«Вместо того, чтобы сбросить его вещи в воду, я разделил их между нами. Так что я все сделал правильно».

Флорисбела слышала, как падает тело. Она засыпала пятна крови на ранчо землей, пролежавшей всю ночь под открытым небом. Затем повернулась и принялась молиться.

Хуан Печо не сразу осознал, что не видел, как батраки направляются к сараю. К своему удивлению он обнаружил, что все трое уехали еще до рассвета, даже не затребовав платы за стрижку овец.

Спустя четыре дня Флорисбела подошла к брату и прошептала на ухо:

— Он всплыл.

Печо дернулся, будто бы ему снова нужно было убить турка.

А тот плыл, надменный и бледный, с раздутым животом и запрокинутой головой.

Еще один сильный удар ножом, чтобы выпустить газы, еще более крупный камень на шею, и гость с Востока вновь отправляется в незримое путешествие.

Вернувшись на ранчо, Печо впервые после преступления заметил, что на полу валяются зубные щетки, расчески, заколки для волос, мыло, лоскуты тканей, наперстки, различные украшения и коробочки с кремом для обуви.

— А ну-ка, маленькие разбойники, быстро собрали здесь все, — крикнул Печо племянникам.

— А ты пойди-ка посмотри, всплыл он или нет, — сказал Орасио Мариките.

— Сам сходи.

— Я уже ходил. Теперь твоя очередь.

Тогда возле пруда решили организовать дежурство. Прошла неделя, но Али бен Салем так и не попытался вернуться на землю.

А на девятый день у ворот ранчо появились два офицера конной полиции.
Спокойные и худощавые, со свисающими, будто накладными усами, они были жуть как похожи. Форма делала их практически неотличимыми друг от друга.

— Ну что, приятель, пошли, — сказал бригадир, щелкнув наручниками.

Проезжая мимо пруда в машине комиссара, Хуан Печо увидел, что турок так и не всплыл.

Так откуда тогда об этом узнала полиция…? Конечно, не от батраков, слишком гордых, чтобы закладывать того, на кого работали, и не от Флорисбелы, и не от других обитателей ранчо. Тогда от кого?

Но когда комиссар спросил у креола, был ли кто-то свидетелем его преступления, тот внезапно вспомнил.

— Си, сеньор, это была собака.

Как появилась эта плавучая улица?

Что за моряки, с помощью каких архитекторов построили ее над пропастью в шесть тысяч метров в верхней части Атлантики на поверхности моря? Эту длинную улицу с домами из красного кирпича, давно посеревшего от времени? Эти шиферные и черепичные крыши? А еще скромные, похожие друг на друга магазинчики и готическую, ажурную колокольню? И кто построил этот будто бы сад, огороженный стеной, откуда торчат осколки бутылок? Через него иной раз перепрыгивала рыбка, так как это было всего лишь морской водой. Как же все это держалось на плаву, даже не качаясь в волнах?

И кто эта одинокая девчушка двенадцати лет, что ступала в деревянных башмаках уверенным шагом по водяной улице, будто бы шла по твердой земле? Как это было возможно...?

Мы расскажем о обо всем по мере того, как увидим и узнаем. А то, что должно остаться тайной, останется таковой вопреки нашей воле.

Стоило кораблю приблизится, только показаться на горизонте, как ребенок засыпал крепким сном, а плавучая деревня бесследно исчезала под водой. А потому ни один моряк даже в подзорную трубу не мог разглядеть деревушку и даже не догадывался о ее существовании.

Девочка считала себя единственным ребенком на свете. Но знала ли она, что была девочкой? Она была не очень красивой, с вздернутым носом и чуть расставленными зубами, но с белоснежной кожей, тронутой нежными конопушками, так и хочется сказать — веснушками. А что за глаза у этого маленького существа — серые, непримечательные, но такие лучистые, что сквозящее во взоре удивление пронзало вас насквозь, проникало в душу, будто бы исходило из глубины веков. Шагая по единственной улице плавучей деревни, девочка смотрела по сторонам, словно ожидая, что кто-то поприветствует ее легким кивком или дружеским взмахом руки. Она и сама не подозревала, что производит такое впечатление, поскольку, поскольку никто и ничто не могло попасть в эту затерянную деревню, готовую в любой момент исчезнуть.

Чем она питалась? Ловила рыбу? Не думаем. В кухонном шкафу и кладовой она находила продукты, а раз в несколько дней — даже мясо. Были у нее и картофель, и некоторые другие овощи, а время от времени даже яйца.

Еда появлялась в шкафчиках сама самой. А когда ребенок ел варенье из банки, его не становилось меньше, как будто, появившись однажды, все должно было оставаться навечно. Каждое утро на мраморном прилавке булочной девочку ожидала половинка свежеиспеченного хлеба, завернутая в пергамент. Она никогда никого не видела, кто бы хоть рукой, хоть пальцем пододвинул к ней хлеб.

Девочка вставала спозаранку, поднимала металлические жалюзи магазинов и лавочек (здесь была вывеска «Трактир», а там «Кузница», «Новая Булочная» или «Галантерея»). Затем она распахивала ставни в домах, тщательно закрепляла их из-за сильного морского ветра и, в зависимости от погоды, решала, стоит ли открывать окна. В некоторых кухнях девочка разжигала огонь в очаге, чтобы над парой-тройкой крыш поднимался дымок.

За час до захода солнца она непринужденно закрывала ставни и вновь опускала гофрированное железо.

Девочка занималась этой работой, подчиняясь какому-то инстинкту, ежедневному вдохновению. Это заставляло ее поддерживать порядок во всем. В теплое время года она проветривала на подоконнике ковер или вывешивала сушиться белье, словно ей нужно было сделать все возможное, чтобы доказать, что в деревне кто-то живет.

А еще она круглый год следила за флагом, что развевался над ратушей.

По ночам она зажигала свечи, но шила только при свете лампы. В некоторых деревенских домах было электричество, и девочка ловко, как само собой разумеющееся, щелкала выключателями.

Однажды девочка завязала черный бант на дверном молоточке, — она подумала, что так будет красиво. Бант провисел пару дней, а затем она его спрятала.

В другой раз она забила в барабан, сигнальный барабан, чтобы сообщить какие-то новости. Ей страшно захотелось прокричать что-нибудь эдакое, что можно было бы услышать на другом краю моря, но ее горло сжалось, и она не смогла издать ни звука. Усердие было столь велико, что лицо и шея девочки практически почернели, как у утопленников. Тогда барабан пришлось убрать на привычное место, — в левый дальний угол большого зала ратуши.

Чтобы взобраться на колокольни, девочка поднималась по винтовой лестнице, чьи ступени были так стерты, будто бы хранили следы тысячи никем не виденных ног. С колокольни, куда вело, по мнению девочки, не меньше пятисот ступеней (на самом деле девяносто две), виднелось куда больше неба, чем в просвет между желтых кирпичей. А еще нужно было постоянно подкручивать часы с гирями, чтобы они днем и ночью отбивали точное время.

Склеп, алтари, каменные святые, отдающие негласные приказы, чуть поскрипывающие стулья, стройно выставленные в ряд и ожидающие людей любого возраста; эти алтари, чье золото состарилось и желало состариться еще больше, — все это притягивало и отталкивало девочку, которая никогда не входила в храм. Девочка довольствовалась тем, что иногда в часы безделья открывала обитую дверь собора, чтобы, затаив дыхание, быстро заглянуть внутрь.

В комнате девочки лежал чемодан, хранивший семейные документы и несколько почтовых открыток из Дакара, Рио-де-Жанейро и Гонконга, с подписью «Шарль» или «С. Льевен» и адресованных на север Стенворда (департамент Нор). Дитя открытого моря не ведало, где находятся эти далекие страны, кто такой Шарль и что это за Стенворд.

В шкафу она также держала альбом с фотографиями. На одной был изображен ребенок, сильно похожий на дитя Океана, и девочка часто с умилением разглядывала снимок: ей казалось, что фотография отражала действительность такой, какой она и должна быть. Ребенок на фотографии держал в руках обруч: девочка искала нечто подобное в каждом деревенском доме. И однажды ей повезло: она нашла железный обруч от бочки. Но не успела девочка пробежаться с ним по водяной улице, как обруч унесло в открытое море.

На другой фотографии маленькая девочка стояла между мужчиной в матросской форме и худощавой женщиной, одетой по-праздничному. Дитя открытого моря, никогда не видевшее ни мужчин, ни женщин, часто спрашивало себя, чего хотят эти люди. Этот вопрос мучил ее даже глубокой ночью, когда озарение приходит внезапно, словно удар молнии.

Каждое утро девочка ходила в деревенскую школу с большим ранцем, где лежали тетради, учебник грамматики, арифметики, истории Франции и географии. Она также носила с собой небольшой справочник по ботанике, составленный Гастоном Бонье, членом Парижского института и профессором Сорбонны, и Жоржем де Лайенсом, лауреатом Академии наук. Справочник содержал наиболее распространенные растения, список лекарственных и ядовитых трав и плодов, и все это сопровождалось восемьюстами девяноста восемью рисунками. В предисловии девочка прочитала: «Летом проще всего собрать в больших количествах множество полевых и лесных растений».

История и география, государства и великие деятели, горы и реки, границы между странами, — как это все можно объяснить тому, кто за всю жизнь не видел ничего, кроме пустой деревенской улочки, в самой уединенной части Океана? Но догадывалась ли девочка, что находится где-то в Океане, изображенном на картах? Хотя как-то раз на мгновение она задумалась об этом, но тут же отбросила эту опасную и глупую мысль. Временами она что-то покорно слушала и, словно под диктовку невидимой учительницы, записывала несколько слов. Затем девочка открывала грамматику и подолгу, затаив дыхание, останавливаясь на странице 60, упражнении CLXVIII (168), которое ей очень нравилось. Казалось, будто в этом упражнении учебник напрямую обращался к девочке из Океана:

— … вытакой? —… вы думаете? —… вы разговариваете? —… вы хотите? — … нужно обращаться? —…происходит? —… обвиняют? —… вы способны…— вы виновны? —… идет речь? — … у вас подарок? — э!..вы жалуетесь?


Замените троеточие подходящим по смыслу вопросительным местоимением (с предлогом или без).

Нередко девочка испытывала острое желание записать несколько фраз и принималась за это с особым старанием. Их было очень много, но вот некоторые из них:

—Разделим это, согласны?

— Послушайте меня. Сядьте, не двигайтесь, молю вас!

— Если бы у меня было совсем немного снега с горных вершин, день прошел бы быстрее.

— Пена, пенься вокруг меня, не станешь ли ты в конце концов чем-то твердым?

— Чтобы встать в круг, требуется по меньшей мере три человека.

— Это были две безголовые тени, которые шли по пыльной дороге.

— Ночь, день, день, ночь, облака и летучие рыбы.

— Мне послышался шум, но то был шум моря.

Или же девочка писала письмо, в котором сообщала последние новости о деревне или о самой себе. В послании она ни к кому не обращалась, в финале никого не обнимала, прощаясь, и на конверте не указывала имени.

Законченное письмо она бросала в море, — не для того, чтобы избавиться от него, а потому что так было положено: возможно, повинуясь традиции терпящих бедствие моряков, в отчаянии передающих волнам последнее послание в бутылке.

В плавучей деревне время не двигалось: девочке всегда было двенадцать лет. И напрасно у себя в комнате, глядя в зеркальную дверцу шкафа, она выпячивала свою маленькую грудь. Однажды, устав от того, что своими косичками и открытым лбом она походит на ту фотографию из альбома, девочка разозлилась на саму себя и свой портрет. Надеясь вмиг повзрослеть, она порывисто распустила волосы, и они рассыпались по ее плечам. Может быть хотя бы море вокруг как-то изменится, и огромные козы с пенящимися бородами выйдут из волн и приблизятся, желая взглянуть на нее. Но Океан оставался пустым, и девочку никто не навещал, кроме падающих звезд.

Но однажды судьба будто бы решила развлечься, и воля случая дала трещину. Настоящее маленькое дымящее грузовое судно, упрямое, словно бульдог, уверенно шло по воде, хотя и было слегка нагружено (красивая красная полоса сверкала на солнце ниже ватерлинии). Судно проплыло по морской улице, но дома не исчезли под волнами, а девочка не забылась сном. Пробило полдень. На судне прозвучал гудок, но он не смешался со звоном, доносящимся с колокольни. Каждый сохранил независимость.

Девочка, впервые услышав шум, исходящий от людей, выглянула в окно и изо всех сил закричала:

«На помощь!».

Она бросила школьный фартук в сторону корабля. Но рулевой даже не повернул головы, а матрос выпустил дым изо рта и как ни в чем не бывало, прошел по палубе. Остальные члены команды продолжили заниматься стиркой, в то время как дельфины уступали дорогу набирающему скорость кораблю. Девочка быстро выбежала на улицу, бросилась на оставшийся от корабля след и так долго целовала его. Когда она поднялась на ноги, то осталось лишь девственно чистое море, лишенное каких-либо воспоминаний. Вернувшись домой, девочка поразилась собственному крику «на помощь». Только тогда ей открылась вся глубина смысла. И это напугало ее.Неужели люди не слышали ее зова? Неужели все эти моряки были глухими и слепыми? Или более безжалостными, чем глубины морские?


И тогда за девочкой пришла волна, которая, хоть и была всегда видима, обыкновенно предпочитала держаться на расстоянии от водяной деревни. Гигантская волна накатывала значительно сильнее других волн, расступавшихся под ее натиском. На гребне виднелись два пенящихся глаза, удивительно похожих на настоящие. Казалось, волна многое понимает, но далеко не все одобряет. И хотя волна сотни раз за день поднималась и опускалась, она никогда не забывала сохранять на одном и том же месте свои четко оформленные глаза. Бывало, что, когда волну что-то интересовало, ее гребень на целую минуту замирал в воздухе, забывая о своем предназначении, и о том, что каждые семь секунд ей надлежит перерождаться.

Уже довольно давно волна хотела что-то сделать для девочки, но не знала, что именно. Она видела, как отплывало судно, и понимала тревогу той, что осталась. Больше не сдерживаясь, она взяла девочку за руку и, ничего не говоря, увела прочь.

Волна склонилась к девочке так, как умеют только волны, и, бережно закрутив, вобрала вглубь себя и долго не отпускала. Призвав в соратники смерть, она пыталась лишить девочку жизни. Девочка перестала дышать, будто бы помогая волне в ее страшной миссии.

Не достигнув цели, волна подбросила девочку в воздух так высоко, что та стала размером не больше морской ласточки. Затем, поймав, она вновь подбросила девочку, словно мячик, и та приземлилась на хлопья пены размером со страусиные яйца. Наконец, увидев, что ничего нельзя сделать и что ей не удастся подарить девочке смерть, волна вернула девочку домой и, обливаясь слезами, нашептывала ей извинения. А маленькой девочке, на которой не было ни одной царапины, пришлось вновь без всякой надежды поднимать и опускать металлические ставни, а как только на горизонте появлялась корабельная мачта, мгновенно исчезать под водой.

О, моряки, что, облокотившись на перила палубы, грезят в открытом море, бойтесь представлять в ночной тьме любимое лицо. Вы рискуете породить в бескрайней пучине существо, наделенное всеми человеческими чувствами, но при этом не способное ни жить, ни умереть, ни любить. Оно страдает так, будто живет и любит, но всегда находится на грани смерти. Обреченное на вечное одиночество на морских просторах, оно будет мучиться, как дитя Океана, однажды рожденное в голове Шарля Льевена из Стенворда. Потеряв в одном из плаваний дочь двенадцати лет, этот палубный матрос четырехмачтового судна «Ле Арди» как-то ночью, на 55 градусе северной широты и 35-м западной долготы, так долго и скорбно думал о ней, что принес горе этой несчастной девочке.