Литературный журнал

***
я выхожу из дома затемно
туман накрыл киоск "морожено_"
как будто у меня украдено
всё то что мне судьбой положено
а жить мне незачем и не с чего
посмотрят скажут просто шляется
а горизонт умытой женщиной
слегка смущённо округляется
и вопросительно-просительно
в мои глаза роняет зарево
и бестолково и пронзительно
я плачу песней елизарова


***
я добиваюсь у своей жены:
«какие нами годы прожиты –
что, плохо что ли? нет? ну что же ты
холодная – как снежная, как баба?»
она молчит и только иногда
«ты любишь?» – спросит вдруг. – «ну да же, да?» –
и снова гаснет, словно со стыда,
и греет слабо.

«совсем уже зима. ну да же, да?»
одна и та же каждый год зима,
одна и та же женщина – жена.
её в своей руке с тоски и злости
как снег, снежок сжимать и разжимать,
ей лучшего и худшего желать –
и может даже до сих пор желать –
да не елозь ты...

она затихнет, а потом пойдёт –
дотронется и тронется, как лёд –
в последний раз всего меня проймёт –
моя простоволосая, простая
она вдруг вытекает из руки
и тихо-тихо шепчет: «помоги...»
и тает под теплом моим, и тает,

и я за льды трясу свою жену,
круги в воде, ну оживай же, ну,
переспроси хоть раз – ну да же, да?
и лужица посередине дома
несчастная холодная вода
ей не нужны ни слоги ни слова
и даже «да»
ей больше не знакомо


***
У подъезда сидят
Три девицы
Говорят то шёпотом то погромче –
Снятие сглаза и порчи
Наведение слухов и сплетен
Вечер душен и светел
Говорят о любовницах и о жёнах
Вздыхают о кавалерах и ухажёрах –
И куда они только делись? –
Костерят мужей продавливающих диваны
Готовят фаршированный перец
по рецепту принцессы Дианы
Апельсины в меду
или персики в банке
Советский метод закатки

Мужик советской закалки
Подходит качается как бычок на доске
В неизбывной своей тоске
Говорит девчонки дадите мелочи
Завтра верну спасибо спасибо
да не на чем
Что с него взять? Разве что пионерское слово
Пыльное правда но честное стопудово


***
я вспоминаю всё довольно чётко –
как будто увеличиваю линзой –
старик немытый сгорбился с отвёрткой
на лавке разбирает телевизор
нашёл опять кулибин на помойке
и дух кошачьей сладковатой вони
висит за ним и он волочит ноги
пятиэтажку помню утро помню

а небо было белое парное
и становилось выше невесомей
стояло лето душное дурное
и кто-то каждый день в соседнем доме
кричал истошно ё***ая сука
и голос был мужской а может женский
и сердце обрывалось почему-то
мир застревал в прозрачной занавеске,
как рыба в целлофане - пыльный тополь
замусоренный двор собака арчи
и этот вопль нестерпимый вопль

и воздух потный плотный и горячий
и на повторе песня belle играет
горит в аду страдает квазимодо
собор горит и черти выбегают
и плавятся и корчатся их морды
узор на занавеске искажая
плывёт жара съедает дом напротив
кричит кричит оттуда боль чужая

а дальше ничего не происходит -
спускается вечерняя прохлада
и тянутся к пятёрочке за пивом
идёт цыганка может эсмеральда
кокетливо трясёт немытой гривой
а у подъезда мат живой и сочный
и шашлыки на лысенькой полянке
играют дети с щебнем и песочком
у немощных берёз играют в прятки
у грязных окон наркодиспансера
в разгаре танцы все уже поддаты
там младший лейтенант цыганку сэру
оставит догорать в костре заката
в соседнем доме голос снова всхлипнет
завоет дико-дико, как пожарка
тоска прольётся тихим летним ливнем
не страшно больше, даже как-то жалко

а ночь свежа и ласково волнами
захлёстывает заполняет полость
в моей груди. но снова между снами
я замираю слыша этот голос
он спорит обречённо и упрямо
с каким-то миражом с самим собою
я знаю, как в финале нотр-дама
кричал священник, падая с собора