Литературный журнал

После долгой паузы (6 лет, за которые вышло всего несколько новых рассказов — не очень удачных, как по мне) Михаил Елизаров, уникальный феномен в современной литературе — писатель-бренд с преданной, я б даже сказал фанатской, аудиторией — вернулся с романом «Юдоль». Получилось вполне удовлетворившее фанатов высказывание. Оно (если посмотреть, что называется, с высоты птичьего полета на весь елизаровский путь) не меняет избранного автором курса, а, напротив, углубляет и доводит до предела ключевые темы его творчества. Начиная с соц-арта в духе Владимира Сорокина и техномистицизма в духе Виктора Пелевина. И того, и другого в «Юдоли» вдоволь.

Например, переделанных в комическом роде стишков. Вроде этого:

Быть некрасивым знаменито!
Лишь это опускает в низь!
Давайте заводить корыта!
Хлебать питательную слизь!

Вообще же, «Юдоль» — это мрачная мифология перестроечной провинции, история вторжения в наш мир демонических сил, несущих состояние тотальной богооставленности. Елизаров с присущим ему блеском и изобразительной силой создает сложный, продуманный до мелочей мир нечисти, чьи ритуалы и иерархия прописаны с энергией и убедительностью. Читатель оказывается в гуще свинцовой скуки и оккультного ужаса конца 1980-х, где заурядный быт соседствует с метафизическим мраком. Мастерство автора в воссоздании этой атмосферы таково, что она одновременно вызывает и ностальгию, и отвращение.

И как хороши моменты, когда эта реальность трескается по швам, и сквозь нее становится виден иной, странный мир. Где «из далёкого репродуктора над входом в парк стелется голос Иосифа Кобзона, подпираемый оркестром Гостелерадио:

Небо утренне в гостях!
Вам покажут в новостях!
Погребения и трупы!
Хороводы на костях»

Это на мотив «И вновь продолжается бой»...
Или еще: обычные советские дети садятся дети смотреть «Спокойной ночи, малыши». И вдруг видят следующее: милый пес Филя объявляет себя Фарухом и отказывается сидеть рядом со свиньей Хрюшой. Ибо это — харам. (Думаю, это уже привет нашей эпохе).

Однако за виртуозной «словесной живописью» скрывается безутешный и тотальный пессимизм. В мире «Юдоли» разум и вера повержены, добро бессильно, а безутешное страдание становится единственной реальностью. Роман можно прочесть и как политический памфлет, обвиняющий перестроечную эпоху в распаде не только страны, но и духовного порядка.
Именно здесь кроется главная сложность и, для многих, недостаток книги. Многостраничные теологические рассуждения, намеренно кощунственные и сырые, могут показаться утомительными и избыточными. Возникает ощущение, что автор, следуя пути наименьшего сопротивления, создает очередную «страшную сказку с плохим концом», где апология инфернального, традиционно более выигрышная в литературе, чем описание добра, дается ему легче, чем глубокое проникновение в суть противостоящих сил.

В общем, «Юдоль» — это фирменный продукт Елизарова. Роман, безусловно, усилит культ автора среди поклонников, но вряд ли привлечет новых. Мрачное и бескомпромиссное высказывание заставляет задуматься, не зашел ли мастер в избранной им эстетике слишком далеко, рискуя превратить серьезный замысел в демонический «прикол» для посвященных. Но написано бодро, да.

«И заштормило деревья, и облака понеслись с головокружительной быстротой. Точно раненый слон, ревёт двигатель Колеса, вращая с всё нарастающей скоростью ржавую конструкцию; пустые кабинки скрипят и раскачиваются. Надрывно кашляют вороны, мечутся испуганные белки. У смотрителя Циркова ни с того ни с сего отнялась правая сторона лица; не стоило любопытному дураку глазеть на запретное! А на улице Нестерова в закупоренной спальне Клавы Половинки дряхло загремели пружины ветхого матраса, треснуло фанерное дно кровати и Сатана, возлежащий бочком рядом с мумией, повернулся на спину».