Литературный журнал

Жиль Делез однажды сказал (по поводу детских книг, как раз основанных на опыте автора, этаких мемуарах о собственном детстве, каких хватает и сегодня): «Наша цель — стать ребенком посредством письма, достичь детства мира. Вот это — задача литературы…Письмо свидетельствует о жизни, написано для жизни. Это заикание в языке. А создание литературы, основанной на собственном опыте, например, опыте собственного детства – совсем не то».

Более того, по мнению Делеза, слишком просто и поэтому нельзя «писать, основываясь на своей жизни», нельзя «говорить – мол, у меня была история любви, по этому поводу я напишу роман….Необходимо превращение в ребенка, но не возвращение в детство – ни в собственное детство автора, ни в чье другое. Нам нужно детство мира, мировое детство!...Если и был кто-то, кто не был заинтересован в своем детстве, это был Пруст».

Такой вот вроде как парадокс: превращение в ребенка – да, письмо о своем детстве – нет. Нужно «истинное заикание», а не (продолжая метафору) «физиологическое», дарованное индивиду случайным образом. Еще из Делеза: «достичь детского письма, стать мировым детством, восстановить детство мира вот цель литературы! Ницше в числе других понял это и Мандельштам тоже». Мы к Мандельштаму еще вернемся

И в самом деле, нет ли соблазна писать исключительно о том, что ты перенес, что видел, превращая прозу в новый виток автофикшна,– и, неизбежно, в новый вариант литературы травмы? (Мода на которую, к счастью, почти прошла)
Вспрмним: ветеран Великой Отечественной Юрий Левитанский пишет

Ну что с того, что я там был?
Я это все давно забыл.

Почему забыл? Не потому, что это ему не важно. А потому, что говорящий стал частью того пейзажа, той ситуации, которую многие тщетно пытаются описать через собственные, частные впечатления.

Левитанский же развоплощается, он отказывается от слов, так и приходит к пределу, о котором говорит Делез.

Я меткой пули недолет.
Я лед кровавый в январе.
Я крепко впаян в этот лед.
Я в нем как мушка в янтаре.

У недолета пули, у льда и одновременно у впаянной в него мушки – некоего существа, которому и имени-то нет – органы, отвечающие за воспоминание, говорение, рассказывание о войне, просто-напросто отсутствуют! Нечем говорить!

А вот «Стихи о Неизвестном солдате» Осипа Мандельштама (который лично никакого отношения к войне и военной службе не имел). Если мушка Левитанского слишком мала и потому безъязыка, то те сущности, которые ворочаются в этих гениальных стихах, слишком велики. «Океан, без окна вещество» - ну что этому океану до каких-то военных мелочей? Этому Солярису- до солдатского пота и пороха? А дальше поэт делает еще один шаг, дальше уже не Океан, но целая Вселенная у него в стихах появляется как невообразимое, но живое существо. Которому до всех нас уж совсем никакого дела нет.

И вот именно поэтому лучше глубоко штатского Мандельштама о войне никто, пожалуй, не написал. Иногда кажется, что у него речь идет все еще о БУДУЩЕЙ войне, которой пока не бывало. (И слава Богу!). Может быть, это даже галактическая война.

Шевелящимися виноградинами
Угрожают нам эти миры,
И висят городами украденными,
Золотыми обмолвками, ябедами,
Ядовитого холода ягодами
Растяжимых созвездий шатры, —
Золотые созвездий миры…

Мало того, что этот пейзаж напоминает декорацию к «Звездным войнам» (а впрочем, и виды из небывалого анатомического атласа, так сказать, изнутри Мегатрона). Надо еще разобраться, что это за шевелящиеся виноградины, и какой угрожающий сок у них внутри. И что делать, как воевать, если тонкая оболочка виноградин-миров вдруг прорвется, и вселенский яд хлынет потоком. Да, собственно, понятно, как – в следующей строфе именно об этом:

Аравийское месиво, крошево —
Свет размолотых в луч скоростей —
И своими косыми подошвами
Свет стоит на сетчатке моей, —

То есть, следует переводить боевые действия из сферы материально воплощенного, объектного, в смешанное-размолотое, открепленное от твердой материи. Песок (отсюда Аравия) способен победить и фруктовую агрессию, и гранит, если понадобится. Свет – это уже следующая стадия исчезновения осязаемой, «окопной» материи. Свет в иерархии от невообразимо большого к неразличимо маломуидет после песка, но в чем-то ему подобен. Еще ниже и неразличимее скорость – а также абстрактная сущность чисел, тоже появляющаяся в стихе. Этот Свет будет воевать за нас, это он опирается о сетчатку, как на твердь – чтобы ринуться в бой.

Не до разговоров тут. Не до жалоб на то, что вши заели или интенданты воры, снарядов не хватает или в штабах измена. Все так – и заели, и воры, и измена. Но все это содержится имманентно, растворено в глобальной фактуре. Вот так и надо говорить, не словами, а всем движением Вечности и Вселенной. Тогда и скажешь так, что услышат.

Возможно, для описания войны плодотворно использовать систему фильтров (причем неважно, понятных или нет читателю с первого взгляда). Как говорится, если глядеть на нечто невозможное (ну хотя бы на Солнце) прямым взглядом можно и обжечься, и ослепнуть. Да и увидишь немногое… Война из этого ряда.

Лев Толстойхорошо написал о войне 1812 года, тогда как севастопольские рассказы его слабее, поскольку там слишком много личного опыта. А когда он виденное и пережитое делает не материалом, но фильтром, сквозь который пропускает то, что хочет сказать, получается великая «Война и мир».

Да вот пример. Мы читаем в «Войне и мире» описание Бородинского сражения. Но ведь Вяземский справедливо раскритиковал в пух и прах это описание, это хрестоматийное, всем со школы известное Бородино. Просто потому, что он сам был участником реального сражения. Однако в конечном счете, то есть, художественно, оказывается прав именно Толстой, а Вяземский остается в рамкахсвоего опыта.

Конечно, советскому читателю тут вспоминается памятный разговор отца и сына из повести Гайдара «Судьба барабанщика»

«— Папа! — попросил как-то я. — Спой еще какую-нибудь солдатскую песню. — Хорошо, — сказал он. — Положи весла.
Он зачерпнул пригоршней воды, выпил, вытер руки о колени и запел:

Горные вершины
Спят во тьме ночной,
Тихие долины
Полны свежей мглой;
Не пылит дорога,
Не дрожат листы…
Подожди немного,
Отдохнешь и ты.

— Папа! — сказал я, когда последний отзвук его голоса тихо замер над прекрасной рекой Истрой. — Это хорошая песня, но ведь это же не солдатская.
Он нахмурился:

— Как не солдатская? Ну, вот: это горы. Сумерки. Идет отряд. Он устал, идти трудно. За плечами выкладка шестьдесят фунтов… винтовка, патроны. А на перевале белые. «Погодите, — говорит командир, — еще немного, дойдем, собьем… тогда и отдохнем… Кто до утра, а кто и навеки…» Как не солдатская? Очень даже солдатская!»

У много воевавшего Гайдара хватает описаний боев – и гражданской, и первых месяцев Великой Отечественной. Но если говорить про военное письмо – приведенный отрывок, пожалуй, самый лучший. Потому что и песенный текст Гете-Лермонтова служитфильтром, но и сам текст при этом фильтруется, меняется.

Обратимся к«Сентиментальному путешествию» Виктора Шкловского, написанному буквально по следам событий Первой мировой и ее отростка - бойни в Персии, Шкловский, к этому времени уже филолог-теоретик, продолжавший свою работу и в окопах, дает нам пример взгляда на происходящее не через собственный опыт (еще очень свежий, очень горячий), но через систему фильтров. Так, он утверждает, что лучше всего войну описывали Толстой и Стендаль. Которые сами были участниками войн – но для Шкловского, как и для нас, эти войны были давно прошедшими, поэтому именно и годились для описания войны текущей.

«Много ходил я по свету и видел разные войны, и все у меня впечатление, что был я в дырке от бублика. И страшного никогда ничего не видел. Жизнь не густа. А война состоит из большого взаимного неуменья».

То есть состоит не из базового, с точки зрения зрителя, действия – попадания в противника, ранения, убийства его. Основное действо - в промахах, которые с большой вероятностью пропадают из «нефильтрованных» записок очевидца. А то было бы как в наивных детских рисунках: все разом друг в друга попали, все одновременно друг друга поубивали, война и закончилась. Кто-то да промазал. К счастью для всех, мазали и мажут многие. И, в общем, так будет всегда – неважно, стрелы-копья или дроны-«Искандеры» используются в качестве инструментов.

Ещео фильтрах, сквозь которые видна война. О двух кошках Шкловского. Он пишет о них в разных местах, сведение вместе – мое.

Вот описание поражения, отступления, бегства армии из Персии. Лежат неубранные тела своих и чужих. Далее цитата.

«На лице одного трупа сидела ощетинившаяся кошка и неумело рвала щеки своим маленьким ртом…»

Метафора? Это уж кому как захочется. Может быть, просто батальная картинка. Или притча.Невероятно прекрасное с точки зрения поэтики замечание про маленький рот (не пасть!) кошки, которым она неумело пользуется как будто не по назначению. Это ж не тигр. Из кошкиного рта должен высовываться розовый язычок. Ну, в крайнем случае, им делается безобидный «кусь». Так и война – это совсем не то, к чему предназначен человек, она чужая ему, она поперек его жизни.

А вот еще одна кошка Шкловского.

«На улице города Соложбулака (в Курдистане), а город этот раньше славился листьями, шкурами и павлинами, увидал я раз группу солдат.
Они весело подкидывали ударами сапог, тяжелых сапог, персидскую кошку с привязанной к хвосту жестянкой от керосина.

Кошка то притворялась мертвой и лежала как дохлая, то вдруг, собрав все силы, бросалась в сторону прыжком, но жестянка задерживала, и тут ее ударяли сапогом под живот так, что она как-то натягивалась, летя в воздухе».

Жалко кошку. Интересно, это та самая кошка, из первого отрывка (вроде как заслужившая подобное), или другая? А на войне гибнут те, кто и должен погибнуть (расплатившись за грехи и преступления и т.п.) или ДРУГИЕ? То-то и оно.

Таким образом, устройство «военной» прозы и поэзии через взгляд автора сквозь метафору, сквозь систему фильтров, может быть очень плодотворным и интересным. Я уверен, что скоро мы увидим такие книги, и в немалом количестве.