Литературный журнал

***
Великорослы и крепки,
как будто колокольни,
стояли мирно у реки
стреноженные кони.

К земле клонились ковыли
и на ветру дрожали.
И бархатистые шмели
торжественно жужжали.

И золотистые цветы
в ажурной паутине
прекрасны были и чисты,
как будто на картине.

И в блеске радостного дня
солдаты на привале
купали красного коня —
от крови отмывали.


* * *
Трава тут измята. Земля тут изрыта.
Извечной дорогой, священной тропой
все те, у кого и рога и копыта,
сюда отправляются на водопой.

Сухими ногами, тугими телами
дорогу торят, позабыв о вражде,
настырные серны, капризные лани
подходят и лица склоняют к воде.

Огромны глаза, благородны окрасы,
занятны повадки, изящны следы —
живут и не знают, насколько прекрасны,
и нет у них зеркала, кроме воды.


РОЖДЕСТВО

Мы опоздаем, но постой-ка.
Я посмотреть хочу – там стройка,
Она темна как подворотня –
почти не видно ничего.
Но там сейчас кипит работа:
подвижный кто-то, чёрный кто-то
горбатится, хотя сегодня
сочельник. Завтра – Рождество.

Там в глубине людские тени –
сплетенье рук и ног сплетенье.
Они на крыше и в подвале,
и восвояси не идут.
Они живут работой тяжкой,
и с типовой многоэтажкой
к весне управятся едва ли,
но к лету, видимо, сдадут.

У них внизу – цемент и трубы,
и почерневшие сугробы.
У них строительная свалка
тут угнездилась навсегда.
Зато вверху, во мгле морозной
и снисходительной, и грозной
над этим всем сияет сварка,
как Вифлеемская звезда.


***
Давно, в бесконечно далёком году
соседи лопату забыли в саду.
В осеннюю грядку воткнули её,
и медленно гнило в земле остриё.

И чёрная почва тепло, как рука,
коснулась оструганного черенка,
древесную память ему возвратив —
как нежного детства далёкий мотив.

Плескание листьев и скрипы ветвей,
и трель, что в них пел менестрель-соловей,
пронзительный ветер, полуденный зной,
и крики грачей, прилетавших весной,
и корни в земле, и на ранах смола...
Мы глянули в сад. И лопата — цвела.