Литературный журнал

Вот ослепительная пустота, как будто выжженная солнцем до хрустальной синевы – это небо над Магрибом в феврале. Солнце днём не обжигает. Оно словно стерилизует пространство, заливая его белым светом. Облака здесь, как торопливые беглецы. Мелькнут в вышине, отбросят свою ортогональную проекцию на песок взлётно-посадочной полосы аэропорта Байе, и исчезнут, словно их и не было вовсе.

Если перевести взгляд с неба на землю, в сторону от ВПП, то перед тобою раскидывается выжженый ландшафт каменистой равнины, уходящей в марево горизонта. Где-то слева, на западе, проходит дорога. По дороге движется транспорт. За дорогой есть невысокие строения. Там живут люди. Ещё дальше на запад пенятся валы Атлантического океана, разбиваясь о скалистые берега Мавритании.

Я сидел на огромном деревянном ящике, стараясь не высовываться из тени, которую отбрасывал рваный брезентовый тент, растянутый между ржавыми фермами. В руках у меня была видеокамера, проклеенная на стыках армированной липкой лентой – чтобы не забивался песок. Мне предстояло либо расходовать плёнку кассеты мини- диви очень экономно, либо рискнуть и отлепить армированный скотч, поменять кассету на новую, а потом заново проклеить. По левую руку от меня тянулись полосы киперной ленты, укреплённой на воткнутых в песок деревянных колышках. Киперной лентой сапёры отмечали дорожки, по которым они ходили во время поиска неразорвавшихся мин и прочего железа. На ветру красно-белая «киперка» вибрировала и издавала тревожный гудящий звук. За пределы киперной ленты ходить было опасно – в песке таились неразорвавшиеся мины.

Песок под ногами был не мягкий, а зернистый, а ещё до горизонта раскорячились из земли похожие на скелеты невиданных зверей кусты, неизвестно как высасывающие свою дозу влаги из земли и цепляющиеся за жизнь в том месте, где ничто живое существовать не может.

Самолёт появился над аэродромом внезапно, выплыв из марева, что колыхалось между песком и небом. Звук двигателя был хорошо слышен. Он шёл по глиссаде, постепенно увеличиваясь в размерах. Судя по очертаниям, это был высокоплан, скорее всего «Сессна». Когда самолёт оказался над торцом ВПП, двигатель зазвучал по-другому, менее надсадно.  «Сессна» цвета хаки коснулась колёсами поверхности, непокорно подпрыгнула, словно не желая приземляться. Ещё один упругий удар стоек шасси по песку, и самолёт уже плыл по укатанному участку взлётно – посадочной полосы. Доехав до противоположного торца, он развернулся и, освобождая полосу, двинулся по едва заметной тропинке, которая была когда-то рулёжной дорожкой. Очевидно, пилот хорошо знал этот аэродром. Недорулив тридцать метров до того места, где я сидел с камерой под тентом, самолёт встал. Скрипнули тормоза. Винт самолёта стал постепенно замедляться, и вот сверкающий на солнце диск превратился в кружение лопастей, а потом и они застыли. Воцарилась тишина.

От аэродромных строений подъехал синий внедорожник, в котором сидели сапёры.

– Слушай! – обратился ко мне Дима, старший смены, – поехали, поможешь нам с пилотом объясниться, ты же по-ихнему могёшь!

Я кивнул головой, быстро дошёл до внедорожника и запрыгнул на свободное место. Кроме Димы в машине была девушка-медик по имени Татьяна.

– Ты ему главное скажи, чтобы он с дорожки не сваливал никуда, там же мины! – наставлял меня Дмитрий.

– И спроси, как у него со здоровьем, может помощь нужна! – добавила Татьяна. – Воды возьми!

Машина подпрыгнула на какой-то кочке, и я чуть не выронил камеру. Пришлось натянуть бафф на нос и рот, потому что при движении песок набивался рот и скрипел на зубах, как абразив. Дима остановил машину около правого крыла самолёта. Пока мы ехали, пилот уже вылез из кабины, и ставил под носовое колесо красные колодки. Пилот был совершенно европейского вида, худой, седой и высокий, на вид лет шестидесяти. Я добежал до самолёта и поздоровался на испанском.

– ¡Hola! ¿Todo bien?

– ¡Всё отлично! – ответил пилот по-испански. – ¿Испанец?

– Нет, я из России.

– ¿А испанский где учил?

– В школе, потом в академии.

Он увидел за моей спиной висящую на ремне камеру.

– Ты камера-мэн?

– Ага!

– Круто!

Он протянул мне две колодки. Я обошёл самолёт и вогнал их по обе стороны колеса. Пилот достал платок из нагрудного кармана рубашки, вытер пот со лба, потом вытер руки. Он открыл дверь кабины, занырнул в кокпит и достал из недр своего самолёта небольшой рюкзачок, с какими обычно ходят туристы.

– Мне надо вот туда, – и пилот указал пальцем на развалины, которые когда-то были диспетчерской вышкой и располагались метрах в ста от того места, где находились мы. Пилот не спеша надел на приёмник воздушного давления чехол, закрепил его, после чего подтянул на рюкзаке лямки и зашагал в сторону развалин. Я поправил на плече камеру и пошёл рядом.

– Помощь нужна? – крикнул Дима.

– Да не, не нужна! Мы туда и обратно! – ответил я.

– Ладно, ждём! Я туда всё равно проехать не смогу – коридор узкий. Кричи, если что!

От нас до ангара маршрут был промаркирован камешками и деревянными рейками с киперной лентой.

Где-то с неделю назад в здании, куда теперь вместились службы аэропорта, я нашёл глянцевый проспект на французском языке. Там был изображён аэродром, на котором мы находились, на рассвете сорок лет назад. Когда-то стеклянная корона диспетчерской вышки была глазами этого аэродрома. Теперь на месте окон чёрные провалы. Внутри здания на стенах, где ещё не облупилась штукатурка, видны выцветшие плакаты со следами схем и графиков, чьи линии теперь — словно письмена на мёртвом языке.
Аэродром не прекращал работу, и периметр всегда охранялся, поэтому здание не успело обрасти горами мусора.

Пилот остановился перед порталом, где когда-то были высокие двухстворчатые двери. Теперь одна из дверей криво висела на петле. Мы обогнули здание справа, и я не поверил глазам. По видимости здесь некогда был садик. Небольшая садовая ограда, ржавая бочка на высокой платформе, очевидно, для полива, огородного инвентаря неизвестного мне назначения. Пилот открыл калитку и, снимая с плеча рюкзак, шагнул внутрь садика. Теперь он говорил сам с собой и не обращал на меня внимания. Из рюкзака он достал чёрную ёмкость, очертаниями напоминающую кувшин, закрытый пробкой, жестом показал мне отойти на несколько шагов назад, и я подчинился. Он опустился на правое колено, и его движения приобрели оттенок торжественности, как бывает, когда совершается некий ритуал. Я уже догадался, что в руках у него урна с прахом. Пилот откупорил урну, опрокинул её и высыпал содержимое. Поднявшийся ветер подхватил пепел и смешал его с песком. Тогда он достал из рюкзака цветок вроде нашей душицы, который растёт в Магрибе, и бейджик с надписями на французском и арабском, приколол цветок к замку бейджика и аккуратно положил на песок. Я вгляделся в цветок. На длинном зелёном стебле краснели маленькие цветочки, напоминающие морошку.

Обратно к самолёту мы вернулись молча. Внедорожник стоял на месте. Дима курил сигарету, Татьяна листала журнал. Я помог пилоту выдернуть колодки из-под колёс. Он снял чехол с трубки Пито, открыл дверцу кабины и закинул чехол в нишу за сиденьем пассажира. Колодки мы положили туда же, за сиденья, в багажный отсек. Солнце смещалось к западу, и крыло самолёта теперь давало нам тень. Пилот достал из рюкзака плоскую флягу и протянул мне. Я отхлебнул терпкий коньяк и вернул флягу пилоту. Он отсалютовал ею мне и тоже сделал глоток. Мне захотелось сказать ему что-нибудь уместное, и я прочитал отрывок из Лорки, который мы учили в старших классах.

Медленно день уходит поступью матадора
И рваным плащом заката обводит моря и горы.
Тревожно чуют оливы вечерний бег Козерога
А конный ветер несётся в туман свинцовых отрогов. 

Мы постояли молча с полминуты, потом я помог ему развернуть самолёт и выкатить его на полосу по прямой, минуя лишние манёвры на рулёжной дорожке. Мы пожали друг другу руки, и я поплёлся к внедорожнику.

Минут пятнадцать, пока прогревался двигатель, самолёт оставался на полосе. Качнулись рули высоты, порыскал руль направления, покачались элероны – пилот проверял органы управления. Потом последовал разбег, «Сессна» свечкой ушла ввысь и растворилась в знойном мареве.

Пока ещё не стемнело, я взял на складе моток киперной ленты, набрал колышков и попросил Дмитрия отвезти меня на то место, где мы повстречались с пилотом. На свой страх и риск я растянул красно-белую ленту, с надписью «Мины» так, чтобы территория вышки с садиком оказалась на «заминированном» пространстве. Пусть туда никто любопытный не лазит.

Быстро упало за Атлантику бледнеющее красное солнце, на полчаса пришло отдохновение от дневного зноя, после чего тепло сменилось колючим холодом, а небо сделалось чёрным бархатом, на котором рассыпали алмазную пыль.