Литературный журнал

По утрам, до конца не проснувшись, Вася сидел на кухне и смотрел, как мама варит на завтрак яйца. Вода в ковшике булькала с тихими всплесками, еле заметно лопались пузыри, а мама отсчитывала шепотом: «Сорок один, сорок два, сорок три». В дальней комнате работал телевизор, шла программа «Утренняя почта». По квартире растекалась песня:

Вот одна из тех историй,
О которых люди спорят
И не день, не два, а много лет.
Началась она так просто,
Не с ответов, а с вопросов,
До сих пор на них ответа нет.

Вася, прикрыв глаза, слушал, надеясь за этими звуками услышать другие.

Мама всегда считала, когда хотела сварить яйца всмятку, но к третьей минуте задумывалась о чем-то, забывала считать и просто стояла, глядя в окно, пока на плиту с шипением не выплескивалась вода. И тогда у Васи в голове оживал голос. Выедая золотистый желток, он слушал не маму, которая рассказывала о «наших планах», а таинственный речитатив. И улыбался.

Голос появлялся неожиданно. Монотонный, бубнящий, успокаивающий. Вася уходил от шумных игр в тихое место – в спальню детского сада или в заброшенную беседку у забора, садился на кровать или на скамью, и слушал, слушал, слушал. Слова были будто знакомые, но непонятные: «Чом ден де де шин шег па дра чом па янг даг пар дзог пе санг гье гён по о паг ту ме па ла чан цал ло чё до кьяб су чио… » Вася думал, что если как следует сосредоточиться, он поймет, о чем говорит голос, и ему откроется тайна. Но понять никак не удавалось.

Город N, в котором жил Вася, располагался на берегах широкой, но мелководной реки, берущей свое начало в сердце среднерусской возвышенности. Как раз на берегу и сидел Вася за несколько дней до первого сентября, когда впервые должен был пойти в школу. Вросшие в землю плиты, которые покрывали спуск к воде, медленно отдавали воздуху слабое тепло дня. Заросшая кустарником, водорослями и всякими водными растениями река текла, покрытая темной рябью. Вася смотрел на распустившиеся у берега водяные лилии и слушал голос, бубнящий в голове. В какой-то момент текущая вода, бугрящаяся зелень, неторопливый бег облаков и Васино сосредоточенное внимание так совпали, что он понял, о чем говорил голос. Буквально на миг. Понимание находилось за словами и не могло быть пересказано или объяснено. Смысл был в самом переживании.

Странное ощущение охватило его тогда: из живота в грудь поднялось сияние и замерло, разливая по телу приятно гудящий ток. Голос смолк. На деревьях перестала шуметь листва. Прекратился щебет птиц и стрекотание насекомых. И даже рябь на воде разгладилась, а вода отразила небо, по которому медленно текли облака. Вася увидел, как солнце скатилось по дуге и упало недалеко от берега. На гладком шелке воды расширялись ровные круги. Вася, не думая об одежде, зашел по колено в мелководье, сунул руку и нащупал в холодном иле что-то твердое – камень, темно-серый, в стекловидных белесых изломах, размером чуть больше ладони. Вася сполоснул его, перевернул. На гладком разломе красиво переливалась радужная, отливающая золотом и аквамарином слоистая полоса, чем-то напоминающая только что пережитый смысл. И Вася понял: голос, камень и тайна связаны друг с другом.

***

– Тринадцать лет лбу, а он до сих пор пыль в комнате вытереть не может, – Наталья Сергеевна, щуплая женщина с красивым нервным лицом и быстрыми суетливыми руками, обмахивала тряпкой полки. Вася сидел за столом и смотрел на фанерную коробку, разделенную на ячейки, в которых лежали минералы.

– Что ты на них пялишься? – Наталья Сергеевна перестала вытирать и встревоженно посмотрела на Васю. – Уроки сделал?

– Да.

– Поел?

– Да.

– Ты себя нормально чувствуешь?

– Мам, я учусь.

– Странная учеба – на камни смотреть.

– Для реферата, – Вася отодвинул на край стола коробку, открыл учебник
географии.

– Снова камни слушаешь?

Он молчал.

– Вася, скажи, у тебя опять началось?

– Нет, мама!

– Зачем ты обманываешь? – голос ее нервно зазвенел, и Вася поморщился.

– Зря я только рассказал! Из обычной детской фантазии ты делаешь проблему.

– Голоса, Васечка, это не проблема, это болезнь. Называется «шизофрения».
Вася знал, что лучше не отвечать. Сжав губы, он смотрел в учебник. Наталья Сергеевна вернулась к протиранию пыли.

Небольшая, освещенная полуденными лучами комната была увешана полками с книгами. На стене, рядом с тяжелым полированным столом, висели плакаты рок-музыкантов: Наутилус Помпилиус, Борис Гребенщиков, Nirvana и Dead Can Dance.

– Кактус разросся, – заметила мать, протирая подоконник. По ее мягкому стелящемуся тону Вася понял, что она пытается извиниться.

– Кактус, а суккулент. Эхеверия коралловая.

– Эхеверия коралловая! Надо же, – задумчиво сказала Наталья Сергеевна. – Ты не обижайся. Знаешь же, что с моей вегетососудистой дистонией нельзя нервничать.

– Я не обиделся, мам.

– Тут на подоконнике этот булыжник, – Наталья Сергеевна беззаботно подняла камень. – Давай выкинем? Я вечно о него ударяюсь.

– Дай сюда, – Вася вскочил и подался к Наталье Сергеевне так, что она вздрогнула и с испугом протянула камень.

– Столько лет пылится. Я однажды разозлюсь и выкину, – раздраженно забубнила она.

– Выкинешь – я уйду из дома. Поняла?

Наталья Сергеевна посмотрела на него прозрачными, полными влаги глазами, и по лицу, будто ящерки, забегали судороги. Наконец она наморщила нос, лоб, губы, и заплакала.

Вася обнимал ее, уткнувшись носом в пахнущую лаком прическу, и думал, что ему надо больше жалеть мать, заботиться и защищать ее. Даже от неё самой.

– Прости, мам. Никуда я не уйду, ты же знаешь. И еще ты знаешь, как камень важен мне. Не выкидывай. Я давно не слышу никаких голосов. Да и раньше не слышал, просто выдумал.

Она отстранилась и улыбнулась заплаканным лицом. Над её лбом торчали легкие волоски, выбившиеся из прически. Вася смотрел, как они шевелятся от дуновения, и сам готов был заплакать.

Когда Наталья Сергеевна вышла из комнаты, Вася долго рассматривал камень, который за прошедшие годы он поскучнел и будто уменьшился в размерах, но тайна по-прежнему в нем жила. Поднеся его к уху, Вася прикрыл глаза, и в голове, а потом сквозь тело, как гулкое электричество, заструился речитатив: «Чом ден де де шин шег па дра чом па янг даг пар дзог пе санг гье гён по о паг ту ме па ла чан цал ло чё до кьяб су чио…»

***

У Марины были длинные волосы до самой поясницы, которые она расчесывала на пробор и распускала по плечам и спине. На уроках Вася смотрел, как они шевелятся: поднимаются и опадают, будто дышат. Марина подводила черными линиями глаза, красила губы и одевалась в блестящее и обтягивающее. Вася так и рассматривал бы ее живые волосы издалека, но она обратилась к нему первая.

– Правда, что с тобой потусторонние силы общаются? – спросила на перемене.

– Нет. С чего ты взяла?

– Жаль. Я думала, ты шаман, – она сложила руки под грудью и хитро сощурила глаза.

– Знаешь, у тебя волосы дышат, – вдруг зачем-то сказал Вася.

Она с любопытством всмотрелась в него, улыбнулась и неосознанно погладила себя:

– У меня вообще-то все тело дышит.

Нельзя сказать, чтобы он не думал про все ее тело. В последнее время он вообще много фантазировал о женском. Но сообщение о том, что «все… ее… тело… дышит» заставило покраснеть. Васе хотелось телепортироваться, стать невидимым или, в крайнем случае, превратиться в кого-то вроде Дольфа Лундгрена из фильма «Универсальный солдат». Но он остался собой и уже видел, как гаснет во взгляде Марины интерес, как она скучнеет и собирается отвернуться.

– А пойдем в пятницу в музей минералов? – предложил он первое, что пришло в голову.

– А дискотека?

– Она же вечером. А в музей нужно днем. Потом выпьем вина, если хочешь.

– У тебя есть вино?

– Дома.

– Тогда забились.


Пустынные пыльные залы, беременные светящимися стеклянными стеллажами, гулко отражали шаги. Вася изо всех сил старался развлекать Марину, но она скучнела, скользя по полкам невнимательным взглядом.

– Группа «галиты», – Вася показывал на витрину с серовато-белыми минералами. – Похожи на каменные цветы, правда? Это пищевая соль. Так она выглядит в природе.

– Душно, пойдем быстрей, – ныла Марина.

–А тут силикаты – самый распространенный класс. Из них состоит девяносто процентов земной коры.

– Кому интересно смотреть на камни? Я ногу уже натерла.

У витрины с драгоценными камнями Марина все же задержалась.

– Ты знала, что рубин и сапфир – один и тот же минерал? – спросил Вася. – Фактически рубин – это перезревший розовый сапфир.

–Камни зреют? – удивилась Марина.

– Да. На глубине, под давлением и при высоких температурах…

– Мммм, – перебила она, – надо же. А мне не нравится красный цвет. Он вульгарный. А синий, наоборот, цвет королей. Хотя… Мне тот нравится, переливчатый, – она показала на витрину, где светился синеватый, в золотых прожилках, минерал.

– Лабрадор.

– Как собака?

– Да. Его впервые нашли на полуострове Лабрадор. Там же, где была выведена порода. Такое вот совпадение.

– Прикольно!

– А знаешь, какое еще есть совпадение? Лабрадор относится к группе магматических минералов под названием «плагиоклазы». И у меня дома как раз есть плагиоклаз. И он магический.

Она торжествующе улыбнулась.

– Так и знала! Пошли, – взмахнув волосами, она повернула к выходу.


Пили в комнате, сидя на кровати. Марина неопределенно улыбалась и смущенно смотрела в стакан. Вася чувствовал, как тело его, притянутое какой-то гравитацией, само клонилось в ее сторону. Но ему казалось, что ей скучно, а не уходит она, потому что чего-то ждет.

– Зачем тебе нужна магия? – спросил он.

– Так у тебя есть магический пенопласт или нет?

– Плагиоклаз? Есть.

– А он может пра-пра-прабабку с того света вызвать?

– Зачем?

– Она умела предсказывать и вещи искать. И любого мужика в себя могла влюбить. Тоже так хочу. Вдруг у меня дар. А я не знаю.

– В тебя же и так все влюблены.

– Может твой камень ее с того света позвать или нет?

– Не пробовал.

– А что пробовал?

– Ну… Если его поднести к уху, слышна песня. – Вася не стал объяснять, что камень давно молчал.

– Как это использовать?

– Наверное, надо понять, о чем он поет.

Когда допили бутылку, Марина начала кусать губы и смотреть на Васю, будто хотела есть. Он уже собрался сходить на кухню за бутербродами, когда она придвинулась к нему и поцеловала. От неожиданности Вася взмахнул руками и задел полку, с которой на голову Марине упал камень.

– О, а вот и плагиоклаз, – не удержавшись, Вася засмеялся. – Магический минерал.

– Охренел, что ли? – она оттолкнулась от него, как от бортика бассейна. – Ты издеваешься?

Он попытался схватить ее за руку, но она уже спрыгнула на пол и одернула кофту.

– Это случайно. Правда, – оправдывался он.

– За случайно бьют отчаянно, – она вышла в прихожую. – Твой тупой камень испортил мне настроение. Все! Адьёс!

Пьяный и разочарованный, Вася вернулся в комнату, взял с покрывала прохладный камень и распахнул окно. С реки потянуло теплым тинным запахом. Вася стоял, глядя в сумерки двора на дрожащие от ветра листья клена, на размазанное в темнеющем небе белесое пятно перистого облака, и думал. Камень так и не пригодился за столько лет, не открыл тайного знания, не сделал сверхчеловеком. Но просто выкинуть его в окно Вася не мог. Все же это тайна, на которой держалась жизнь. Даже Марина, если вдуматься, оказывалась частью тайны.

«Брошу в реку, – решил Вася, покачивая камень в руке. – Она дала, она пусть и забирает».

Река за прошедшие годы обросла каменной набережной. Вода стала мутной и серой, лилии в ней уже не цвели. На том месте, где Вася сидел десять лет назад, теперь стояла скульптура девочки. Короткое, облегающее фигуру платье делало каменное тело голым, сквозь условное одеяние просвечивали соски, а лицо казалось таким нежным, что Вася невольно представил, как ее целует.

В одной руке девочка держала зонтик, второй указывала вдаль. Он проследил взглядом. Девочка показывала в сторону автобусной остановки, на которой висел плакат с рекламой приезжего рок-музыканта. На афише большими буквами было написано: «ВРЕМЯ СОБИРАТЬ КАМНИ». Ток побежал по телу Васи. Вот как нужно вернуть камень – он пойдет на концерт и отдаст его музыканту.


Вася знал наизусть все песни музыканта, и, идя после концерта в гримерку, тихо напевал одну из них: «Я вошел сюда с помощью двери, я пришел сюда с помощью ног». Мантра чудесным образом работала: он легко миновал строгих женщин у входа за сцену, и охранник пропустил его вместе с поклонницами в гримерку. Девушки кинулись к звезде, волосатому рок-музыканту с лицом блаженного. Тот распростер руки и принял в них всех желающих его женщин. Вася, не зная, что делать, стоял и рассматривал поклонниц.

– Вы что хотели? – спросил рок-музыкант.

Вася молча протянул камень. Что он мог сказать? Вот камень, который я нашел в детстве, а вы приехали камни собирать? Вася опустил глаза. Недовольство поклонниц жгло ему щеки.

Рок-музыкант взвесил камень в руке.

– Есть у кого листок и ручка? – спросил он.

Девушки наперегонки стали рыться в сумках, и одна из них протянула звезде листок, вырванный из бледно-зеленого блокнота. Музыкант что-то быстро начеркал, свернул и передал Васе.

– Дома посмотришь, – сказал он. — И камень забери – пригодится.

Ошалевший от чуда, Вася кивнул. На улице он развернул листок и прочитал: «Кангрибоче». Он бросился было обратно, но двери концертного зала оказались заперты, как и черный ход. Жизнь снова спрятала под обыденность все тайны.

***

Изо всех радиоприемников города тем летом звучала надоевшая до оскомины песня: «Мальчик хочет в Тамбов, ты знаешь, чики-чики-чики-та». Вася шарил по библиотекам, ища значение слова в словарях и энциклопедиях. Оно походило на чуть измененное название альбома Боба Марли, на индуистский религиозный термин и на прозвище карлика-горбуна, жившего при дворе Филиппа IV, но Вася чувствовал: не то. В голове снова включилось радио. Голос повторял одно слово, ставя в нем ударение на разный манер: кангрибОче, кангрИбоче, кангрибочЕ. Вася бубнил его про себя, а иногда – вслух, заменяя этим бормотанием голос.

Он заканчивал школу, сдавал экзамены и мечтал поступить в геологический институт в Москве. Но Наталья Сергеевна принялась болеть (или притворяться, что болеет), и Вася остался с ней. После школы он пошел работать на стройку. Разгружая самосвалы, замешивая раствор или разбивая кувалдой стены, он повторял: кангрибОче, кангрИбоче, кангрибочЕ… Бормотание вошло у него в привычку, и он, не замечая, продолжал его и в общественных местах. Как-то после смены Вася ехал в троллейбусе, и сосед, услышав бормотание, переспросил:

– Извините. Мне показалось, но вы что-то сказали про КангрибОче?

– Или КангрибочЕ, – сказал Вася.

– Правильно все же «КангрибОче». Вы бывали там?

– Не знаю. А что это?

– Гора в Тибетском нагорье. Есть поверье, что человек, который сделает вокруг нее кору, то есть обойдет по кругу, очистится от грехов. Легенда. Если хотите знать мое мнение, – антинаучная чушь. Грех – понятие скорее гносеологического характера, с его помощью регулировалась социальная структура общества. При чем тут паломничество, трудно сказать: возможно, оно имеет экономические причины. Я, собственно, профессор экономики. На пенсии…

Вася не слушал. На остановке он выпрыгнул из автобуса и побежал в библиотеку имени Герцена, самую большую в городе, где по картотеке можно было отыскать все книги и статьи с упоминанием Тибетского нагорья.


Оно пролегало в Китае, в горной системе Гандисышань. Кангрибоче на самом деле звучало «Ганг ри рин по че», что переводилось как «наиценнейшая ледниковая вершина». Другое ее название – Кайлас. Гора считалась священной у буддистов, индуистов, джайнов и последователей шаманизма традиции бон. Дилемма, с какого учения начать, разрешилась случайно.

Мать гладила постельное белье и смотрела телевизор без звука – она так делала, когда уставала. Вася скользнул по экрану взглядом, и в солнечном сплетении вдруг как-то завибрировало. Показывали необычное шарообразное сооружение, установленное на сложный, многоуровневый пьедестал. Оно венчалось квадратной головой с глазами на каждой стороне и пирамидальным колпаком. Казалось, из белого и ровного холма торчит голова гнома в шапке, надвинутой на глаза. Вокруг сооружения гулял улыбчивый азиат в бордовой тоге и крутил в руках что-то вроде медной погремушки. «Это же я», – подумал Вася, и по телу прошла волна мурашек, от которой волоски на руках встали дыбом. Вася рванул к телевизору и прибавил звук.

«По легенде, холм Сваямбху был создан бодхисаттвой Манджушри, – рассказывал Юрий Сенкевич, неторопливо гуляя вдоль сферического здания. – Тут располагается множество храмов и монастырей. Неподалеку от Ступы Сваямбху есть известный буддийский монастырь "Карма Раджа Махавихара". Нам посчастливилось познакомиться с одним из тулку, перерождением буддийского Ламы».

Вася понял: ему нужен буддизм.


Информация о нем оказалась противоречивой. Кандидаты наук утверждали, что это учение о пустоте, в которую стремятся попасть адепты, обретя Нирвану, то есть полный покой, достичь который можно путем стирания собственной личности и затухания всех желаний. Такая перспектива не казалась Васе приятной, даже наоборот, – пугала его. Правда, в других текстах просветление описывалось как пробуждение всех присущих человеческому уму качеств, а именно доброты, интуиции, сочувствия и мудрости. Вася мучился, не зная, кому верить. Успокаивали слова Будды, по легенде сказанные перед смертью: «Не верьте никому на слово. Проверяйте все на своем опыте. Будьте сами себе путеводным светом».

«Тибетскую книгу мертвых» Вася раздобыл у подпольного йога и дикого тантрика Валеры. Читая ее дома, Вася переполнялся смутными стремлениями и плакал от непонятного восторга. И хотя он не понимал половины слов – всяких вадждр, херук, йадамов и махакалл, – то, что доходило до сознания, воспламеняло его и наполняло энергией, от которой дыбом стояли волосы на теле. Он читал и как бы окунался лицом в горный поток, от льдистой свежести которого все горело. Жар шел в сердце, заставляя тело вибрировать с медным и раскатистым звуком «унг-г-г-г».

– Все возникающее сейчас, даже если оно пугает, – читал Вася книгу вслух в третий раз, – есть твое отражение!

В дверь позвонили. Взъерошенный и ошалевший, не выпуская Книгу мертвых из рук, он пошел открывать. Мужчина с ястребиным лицом, одетый в зеленую форму, смотрел по-отечески проницательно. Рядом стояла маленькая женщина с планшеткой, и, поджимая губы, записывала что-то в бланк.

– Здравствуйте, Василий Андреевич, – как бы заигрывая, сказал мужчина. – Вам повесточка. Будьте любезны, распишитесь! – мужчина взял у женщины планшет, протянул и ткнул пальцем в бланк. Вася расписался.

***

Ему выпало служить на границе с Абхазией в роте снайперов разведывательного батальона. Он приехал на Кавказ в апреле и сразу же обгорел так, что на десять дней лег в лазарет. Вышел он уже в другую жизнь и другим существом – духом, бесправным и униженным, лишенным человеческой природы, потому что ему, оказывается, не полагалось ни спать, ни есть, а только ходить в наряды, стоять на поверках, отрабатывать тренировочные тревоги и вкалывать «по хозяйству». Уборка казармы, погрузка-разгрузка, копание траншей, вырубка кустарника и покос травы, которая вырастала заново за неделю – все превратилось в бесконечный дурной сон, проснуться от которого можно было, только уснув по-настоящему, то есть провалившись ненадолго в темное и сладкое несуществование. Но самым мучительным была жара. Горячо было даже дышать. На солнце сгорали до красных корок уши. Днем Вася думал лишь о том, чтобы снять с себя липкую камуфляжную форму, скинуть тяжелые берцы, прыгнуть в горную реку и плыть, плыть, плыть. Если повезет, выплыть где-нибудь далеко-далеко. А если нет… Ну что ж, все лучше, чем в армейском аду.

От глупых поступков удерживали горы, которые Вася до армии никогда не видел. Излучая голубое сияние, они заставляли его стыдиться собственной слабости, ненадежности и внутренней суеты. Он не мог охватить грандиозность гор пониманием, и, рассматривая ступенчатую, слой за слоем уходящую в дымку гряду, сомневался в том, что они реальны. Но иногда он как-то особенно чувствовал их, будто имел ту же, что и они, величественную и неразрушимую природу. Не вещественную – телесную или каменную, – а иное, нематериальное и превосходящее все.

Через несколько месяцев учебки им выдали по два магазина патронов, посадили в кузов грузовика и повезли на полигон. Ехали час или дольше. Вася дремал, а когда остановились, открыл глаза и увидел ее. Гора казалась центром, вокруг которого симметрично, как узоры в калейдоскопе, выстроились остальные, более низкие и как бы подчиненные ей вершины. Видимый склон, – ровный, будто вытесанный скульптором треугольник, – покрывали равномерные белые и синие полосы. Над заостренным пиком сиял тонкий, едва различимый ореол.

– Нравится? – спросил красивый светлоглазый черкес Азиз. – Ахибаху, священная гора. Говорят, в Тибете такая же. Кайлас. Слыхал?

Вася не мог ответить – его прошило электричеством, от которого он выпрямился в струну и застыл, словно сам превратился в гору. Через секунду он уже смотрел сверху на худого бритоголового солдатика, который сидел в позе медитирующего аскета под лучами палящего солнца в пустом кузове грузовика. Вася недоуменно рассматривал самого себя, – вернее, свое тело, – не понимая, как это получилось. Рядом раздался хохоток, похожий на звон треснувшего колокольчика. Вася повернул голову. Слева парил в воздухе прозрачный старик с наглым азиатским лицом и золотистым свечением по кругу. Васю захлестнуло радостью – такой, как в детстве, когда просыпаешься и понимаешь, что наступил день рождения.

– Кто ты? – спросил Вася, и тут же почувствовал боль в спине, ноющие колени и слепня, кусающего его в правое веко.


Их взвод еще много раз ездил на полигон. Вася каждый раз впадал в некий транс. Ему не хотелось ни есть, ни пить, он даже переставал чувствовать жару. Хотелось сесть, выпрямить спину и безотрывно смотреть на гору, ожидая, что снова появится золотистый старик. Но надо было выполнять приказы, метать гранаты, заряжать и перезаряжать АКМ, бежать, стрелять и выполнять прочие действия тактической подготовки.

И все же Васе повезло. Два года военной службы пришлись между первой и второй чеченской войной. Ему удалось никого не убить и самому остаться живым-здоровым. Он вернулся в город N с намерением как можно быстрее отправиться в путешествие на Кайлас, и, не зная, с чего начать, записался в школу альпинизма.

***

Перекидывая веревку через турник, Лиля вставала на цыпочки. Васю умиляла эта маленькая девушка и ее устремленность вверх. Она будто желала взлететь. Лиля казалась ему кем-то вроде синицы, легкой и порхающей. Одна из трех девушек, посещавших кружок альпинизма, она отличалась от крепкой, мужиковатой Аллы и пухлой ширококостной Наташи. Лиля казалась существом, сделанным из чего-то яростного и тягучего, но при этом невесомого. Васе повезло: на практических занятиях они оказались в паре.

– Выдай, – кричала она, и он отпускал немного веревки. – Выбери, – и он быстро складывал веревку с разных сторон от ладони.

– Выдай свободную, – кричала она, и он постепенно отпускал веревку, а когда она заканчивалась, кричал в ответ:

– Веревка вся.

– Страховка готова!

Он шел к ней, привязанный веревкой, которую она притягивала, уменьшая между ними расстояние. Когда Вася подходил, она задирала голову и смотрела на него распахнутыми голубыми глазами, в которых он видел будущее: свадьбу, выписку из роддома, пирамидки и кубики, прописи и буквари, поездки за город и на море, велосипеды, удочки, настольный теннис, гербарии, экзамены, слезы, смех – и все скреплялось чувством, похожим на сахарную вату: сладким, воздушным, липким.

Лилия тоже что-то такое чувствовала. Вася замечал, что голос ее менялся, когда она обращалась к нему: из звонкого, уверенного, с нотками меди, который будто отскакивал от всего, он превращался в сбивчивое и растерянное бормотание, смущающее Лилию даже сильней, чем Васю. Она старалась совладать с собой, откашливалась, повторяла что-то строго, но тут же не выдерживала и снова меняла тон. Их странная связанность длилась два с половиной месяца, а они все еще не признались друг другу.

После первого восхождения, которое делала их группа на гору Кошка в Крыму, Вася и Лилия отдыхали на вершине, на каменном ухе огромной кошачьей головы. Вид открывался захватывающий: расстилающийся у подножия Симеиз был похож на ковер из деревьев и игрушечных домиков. Дальше шла бесконечная мягкая синева, в которой сливались море и небо. Вася и Лилия сидели на теплых камнях потные и уставшие, но переполненные своим совместным восхождением. Наглядевшись, будто насытившись, мягкой голубой бесконечностью, они, не сговариваясь, повернулись друг к другу. В глазах Лилии плескалась синева моря, с которой Васе захотелось слиться, как если бы он был воздухом, а она – водой. Они потянулись друг к другу, дотронулись губами, носами, руками, жизнями. И слились.


После рождения Славика альпинизм сошел на нет. Вася еще пару раз ездил со школой в экспедиции, но без Лилии, которая оставалась дома с ребенком. Без нее Вася не радовался восхождениям, и даже на вершине думал больше о семье, чем о покоренной красоте, раскинувшейся перед ним. Вася торопился вернуться к жене и сыну. Ему нравилось играть в кубики, прятки, машинки и конструкторы, учить сына надувать пузыри, запускать его в космос, делать домик из одеял и превращаться в зайчика, чтобы сгрызть морковку. Когда Славик начал ходить, Вася посадил у дома годовалый саженец клена, чтобы сравнивать с ростом дерева рост сына.

Ребенку требовалось бесконечное количество вещей: ползунки, подгузники, комбинезоны, специальные тарелочки, поильники, ложки, развивающие игрушки, стульчики, прыгунки, ходунки, коляски и прочее. И Вася сменил работу продавца в лавке минералов на менеджера по продаже окон в крупной фирме. Работа ему не нравилась, потому что руководство требовало раскручивать покупателей на самый дорогой профиль, фурнитуру и стеклопакет, что было противно Васиной натуре. Он старался помогать людям экономить деньги, из-за чего часто не выполнял план. Но трудился он ровно, спокойно и изо дня в день, не срываясь, как некоторые коллеги, в загулы, пьянство и сериалы. И его ценили. А Вася работал, ради семьи терпеливо переносил перепады настроения старшего менеджера, идиотизм директора, лень и склочность коллег.


Беременная вторым ребенком, Лилия увлеклась «естественными родами».
– Природа придумывала эти механизмы миллионы лет!– убеждала она Васю. – Мой организм все знает. Я не хочу, чтобы мне указывали, когда я могу тужиться, а когда нет, потому что еще не пришел доктор. Я хочу рожать в позе, удобной мне, а не медперсоналу. Естественно – рожать на коленях. Ребенок выходит при помощи силы тяжести, а не поперек тяготения Земли. И пуповину в роддоме перерезают сразу, а она должна отпульсировать, перекачать в младенца кровь из плаценты, чтобы он рос здоровым и крепким.

Вася согласился, не представляя, какой переворот произойдет в нем самом.

Рождение Алены, произошедшее у него на глазах, стало одновременно потрясением и чудом. Когда у Лилии начались схватки, Вася изо всех сил старался ей помогать. Он пытался быть рядом, брать за руку, приносить воду, подкладывать подушки ей под живот, но она отпихивала его и смотрела с такой злобой, что он до мороза по коже чувствовал, что виноват в ее мучениях. Когда же она через несколько часов схваток уже так измучилась, что на злость сил не оставалось, во взгляде ее появилась пугающая отрешенность, будто она видела не их квартиру, а нечто другое. С каждой новой волной боли она все глубже уходила в себя, в то непонятное иное пространство, проход в которое открывался в ней самой вместе с раскрытием ее матки. Будто внутри нее был портал, который соединял два мира, и сама она, становясь этим порталом, должна была страдать, чтобы на самой большой волне боли выйти за рамки действительности и соединить два мира собой как мостом, чтобы сюда оттуда могло выйти новое существо.

Когда нечто выскользнуло из жены в его подставленные руки, закопошилось, запищало нечеловеческим голоском, Вася удивленно осознал, что в мокром и скользком сгустке, в странном существе сконцентрирована самая суть его, вся его бьющаяся и пульсирующая любовь, которая вышла сначала из него, потом из жены и теперь стала чем-то отдельным, оставаясь навсегда пришитой к его сердцу крепкими живыми нитками. И пока Вася перерезал ножницами пуповину, пока трясущимися руками перевязывал ее, все полнее открывая новое, острое до боли чувство, которое родилось вместе с ребенком, на него сходило иное понимание себя, жены, сына и теперь вот – дочери. Сутью всего была любовь, но не та, что показывают в кино. Она пронизывала собой его и других людей, скрепляла похожими на кровеносную сеть корнями, по которым двигались соки жизни, и каждое их движение несло непонятный, скрытый смысл. Чтобы понять, требовалось совершить немыслимое, подняться над переплетением кровеносных жил и взглянуть со стороны. Но как можно выйти из того, к чему пришит телом и живой, пульсирующей любовью? Если же продолжать просто жить, как все, останется только густой страх за себя, жену, детей, за нелепую хрупкость жизни. «Вот у меня есть сын, и теперь родилась дочь. Они будут искать во мне опору, а я стану притворяться ею. Однажды Славик и Алена вырастут, а я не смогу ответить им на самые важные вопросы: зачем мы живем и в чем смысл», – думал он и хотел плакать. Ощущение собственной слабости, ограниченности сдавливало сердце болью, от которой охватил ужас, будто он заглядывал в изнанку мира и видел, какими хлипкими и запутанными нитками сшита реальность.

И хотя острота и болезненность понимания постепенно притупились, Вася все же решил искать смысл. Тем более, что вокруг появилось множество самых разных духовных предложений. Городская газета, например, публиковала объявления сразу нескольких духовных школ: «Поток бесконечного пути», «Трансерфинг сознания», «Дети Христа», «Мандала Акаши» и так далее. Вася выписал их все и решил посещать по списку.

Встреча «Потока бесконечного пути» проходила в кафе «Сказка». Молодые люди и девушки, одетые как хиппи и с цветами в волосах, экзальтированно танцевали под восточную музыку, глядя в потолок и поднимая руки в браслетах. Играл магнитофон, а седовласый мужчина, сидящий на циновке, прикрыв глаза, монотонно бренчал по струнам музыкального инструмента, похожего на индийские гусли. Он был самый старший здесь, и Вася решил, что это гуру. Около получаса Вася ждал, что начнется какая-нибудь программа, но танцы и музыка продолжались, а на него внимания никто не обращал. Чтобы обозначить цель своего прихода, Вася присоединился к танцам. Чувствуя, как нелепы и топорны его движения, он краснел и деревенел, но заставлял себя продолжать, понимая, что так надо для дела. И действительно, к нему подошел маленький и худой юнец с длинными жирными волосами и, махнув рукой, повел в отдельный кабинет.

– Тебе что? Быстрое, медленное или радужное? – спросил он, вынимая из кармана пакетики.

– В каком смысле?

– Ты на ритуал?

– Да.

– Первый раз?

– Да.

– Первый раз бесплатно. По акции, – он невесело хохотнул, высыпал на стол горку порошка и стал делать с ним какие-то манипуляции, но Вася уже развернулся и вышел. Он пересек главный зал кафе, посмотрел в последний раз на танцующих и вдруг встретился с острым прицельным взглядом гуру, который на прощание ему кивнул.

«Трансерфинг сознания» проходил в конференц-зале бизнес-центра, недавно построенного на пустыре. Деловой, уверенный в себе хлыщ в синем костюме рисовал на листах какие-то схемы и графики, резким размашистым движением отрывал их и, комкая, бросал под ноги. К концу встречи он уже по колено стоял в отживших мятых листах. Из лекции выходило, что вселенная многовариантна, и у нее можно заказать тот вариант, где исполняются твои желания, которые надо четко знать и думать о них так, будто они уже осуществились. Но Вася желал понять смысл, который не мог представить. Ведь если бы он мог его представить, значит, уже бы его знал.

«Дети Христа» собирались в старом кинотеатре. Встреча состояла из странных, очень спорных, по мнению Васи, проповедей. «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное, – орал со сцены длинноволосый, но с залысиной человек. – Что это значит? Мир говорит: "Будь уверен в себе, верь в свои силы!" Но Иисус говорит: "Будь нищим духом". Что такое нищета? Это осознание, что без Иисуса и без Его Церкви ты абсолютно ничто. Твои добрые дела – грязные тряпки. Твоя религиозность – самообман. Твоя воля ведет тебя в ад».

Когда все встали и запели хором: «Весь мир во тьме, но мы несём свет. Восстань, восстань, иди и всех зови!», Вася остался сидеть, ощущая сочувствующие взгляды поющих. По рядам пошла коробка для пожертвований, но Вася решил ничего не давать. Кое-как отвязавшись от назойливых слащавых старушек, которые стремились его обратить, он выбрался из кинотеатра, вдохнул уличного воздуха и почувствовал такое облегчение, будто выбрался из-под каменной плиты.

Входя в зал йога-студии «Мандала Акаши», Вася не сразу узнал бывшую одноклассницу Марину. Худощавая блондинка в белых лосинах и белой свободной рубашке сидела на коврике, сложив ноги в лотосе, и сладким голосом пела: «Все происходящее с вами – урок. Вы сами создаете свою реальность. Чтобы создать совершенный мир, вам надо трансформацию сознания, найти новых себя. Перейти на уровень, где можно использовать свой чистый канал для связи с вселенским хранилищем Акаши, из которого можно бесконечно черпать знания и силы. Но пока вам мешают блоки в чакрах. Чтобы снять их, надо распаковать свои подсознательные обиды и болезненные программы. Тогда энергия будет свободно течь». Вася на цыпочках прошел в зал и сел на свободный коврик. Марина заметила его и узнала. Голос и тихо ахнул на фразе «трансформация стра – ах-ха в любовь».

Началась дыхательная медитация и кундалини-йога, открывающая нижние чакры. Вася изо всех сил пыхтел и выворачивал в асанах колени, но когда участники – в основном, женщины, – начали хохотать, стараясь делать это низом живота, засмущался.

После занятия он подошел к Марине, – вернее, встал в очередь к ней. Пока ждал, слышал, что ученицы обращались к ней «Ведана Акаши». Марина заметила его удивление и покраснела, будто ей и самой было от нового имени неудобно.

– Привет, – он запнулся, – Ведана. Так тебя теперь называть?

– Называй как хочешь, – она пожала плечами, делая равнодушный вид. – Что тебя привело?

Вася, настроенный на смешливый лад, старался убрать с лица улыбку, но насмешка чувствовалась в интонации:

– Не поверишь – духовный поиск.

– Духовный поиск – это нормально в наши дни.

– А что такого особенного в наших днях?

– Великий переход. Смена эры рыб на эру водолея.

– Что это значит?

– Пора брать ответственность на себя.

– Ты говоришь какими-то общими словами.

– Такие вещи, Васечка, невозможно понять вот так, в разговоре.

– То есть надо ходить на твои занятия и делать практику хохота? Я бы за, но, боюсь, надолго меня не хватит. Не могу воспринять всерьез.

– А чего тогда приперся? – лицо ее заострилось и стало хищное, как у лисицы. – Иди домой и разговаривай со своим камнем.

Марина вышла в какую-то дверь. Ошарашенный Вася даже не понял, в какую. По дороге домой, глядя под ноги на осенний мокрый асфальт, он понял, что духовный поиск – глупая детская затея, отголосок прошлой выдумки, которую он считал тайной. Пора было повзрослеть и принять жизнь такой, как есть: скучной, муторной, монотонной и в перспективе бессмысленной, если не считать простое биологическое продолжение рода.


И потекла мутной вязкой рекой привычная повседневность, то радостная, то раздражающая. Она была полна мелкой, как шелуха семечек, суетой, и хаотичными, как заполошное младенческое мотание ручонками, делами. Присыпки, пеленки, сопли, врачи, детские садики и дни мамы, справки, прививки, теплые сапоги и санки, беговелы, ролики, самокаты, велосипеды, кроссовки, сандалии, сапоги, джинсы, сарафаны, термобелье, лыжи, шлемы, скейтборды, ссадины, вывихи, дырки в зубах, прыщи, аллергия и всякие детские болезни. Жизнь родителей – постоянное беспокойство и нескончаемый поток незначительных дел, которые катятся и катятся, как на конвейере, не оставляя времени ощутить себя.

Наталья Сергеевна, которая приняла Лилию только после рождения Славика, с появлением Алены стала с невесткой единым целым. Васе казалось, что они общаются на непонятном ему языке. Они вдруг от него отделились и существовали в своем женском мире, где могли ссориться и мириться, что-то решать и перерешивать, делать и переделывать, не сообщая ему.

Сговорившись между собой, женщины разменяли мамину квартиру на однокомнатную с доплатой. Его покоробило, что никто не посоветовался с ним, не спросил разрешения. Квартира, где он вырос, повзрослел, где мечтал об избранности и слушал камень, становилась чужой. Но спорить Вася не стал, принял от матери деньги, поблагодарил и сделал первоначальный взнос за свою квартиру.

Выплачивать ипотеку нужно было двадцать лет. Васю сперва пугала цифра: казалось неестественным так надолго планировать жизнь. Но годы летели, как листья, опадавшие каждую осень с клена, который он посадил у подъезда в день, когда Славик сделал первые шаги. Вася забыл про буддизм и Кангрибоче, про гипнотизирующий голос в голове и прозрачного старика-азиата, который привиделся ему на стрельбище в горах. Лишь изредка, когда он задремывал перед монитором на работе, сквозь офисный гул пробивался другой, таинственный, похожий на бормотание нескольких человек: «Чом ден де де шин шег па дра чом па янг даг пар дзог пе санг гье гён по о паг ту ме па ла чан цал ло чё до кьяб су чио…»

Семейная жизнь катилась со скоростью брошенного с горы камня. Дни сливались в недели, недели – в месяцы, месяцы – в года. Время делилось вехами: рождение детей, переезд в новую квартиру, болезни вроде ветрянки, свинки, отита, семейные путешествия, ссоры. Впрочем, ссоры Вася забывал. Они затирались памятью, как что-то нелепое и неправильное, но от них медленно, как сталактит, нарастало отчуждение. Вася осознал его, когда Славик уехал учиться в Питер, а жена после отъезда сына стала пропадать, будто ей незачем стало возвращаться. Алена, которая заканчивала одиннадцатый класс, тоже постоянно где-то гуляла. Вася приходил с работы, варил макароны, в одиночестве их ел и ложился смотреть сериал, бесконечный и бессмысленный, как разваренные спагетти. Иногда он заставлял себя пойти в тренажерный зал. А по выходным ездил на дачу к друзьям жарить шашлык, выпивать и спорить о политике, которая, казалось, все настойчивее толкала мир к большой войне.

***

Клен у подъезда спилили в тот день, когда Вася выплатил последний платеж по ипотеке, а Алена сообщила о переезде. Вася знал, что она встречается с Мишей, дочь знакомила их: высокий, худой, лопоухий, с интеллигентным, приятным лицом. Васе он нравился, но издалека. Теперь лопоухий интеллигент забирал у него дочь. Васе хотелось пойти и разнести контору ЖСК, в которой решили, что дерево кому-то загородило свет.

Он смотрел, как дочь упаковывает чемодан, и ни о чем не думал, рассматривая окружающие предметы и удивляясь странному визуальному эффекту – все стало бесцветным: шторы, комнатные цветы, полосы на обоях, плед жены, диван и даже плюшевый медведь, с которым когда-то спала Алена. Дочь ушла, жена еще не вернулась. Он сидел, не включая свет, и думал о том, что близость с родными – иллюзия. Невозможно ни с кем разделить одиночество пустой темной комнаты, в которой однажды все бросят тебя. Вася встал, прошел на кухню, включил свет и воду, телевизор и магнитофон со старой кассетой «Наутилуса»:

Одинокая птица, ты летаешь высоко.
И лишь безумец был способен так влюбиться:
За тобою вслед подняться,
За тобою вслед подняться,
Чтобы вместе с тобой
Разбиться. С тобою вместе.

Он заткнул уши и позвал голос. Ничего. Он выключил магнитофон, телевизор, воду и даже свет, и снова прислушался. Был слышен гул дома, шорох проезжающих на улице машин, шум собственной крови в ушах и тоскливое, почти неподъёмное гудение тела. Вася пошел в ванную, ощущая, каким стал грузным, тяжелым и бессмысленным. Рассматривая в зеркале лысеющую голову, тяжелое опавшее лицо и плотный, уже прилично выпирающий живот, он подумал, что ему нужны перемены.

***

– Я больше не люблю тебя, – сказала Лиля, убирая после ужина со стола тарелки. – Нет, я хорошо к тебе отношусь и по-человечески уважаю, вижу, как много ты делаешь для нас. Да, я благодарна тебе, – она открыла и закрыла кран. – Но… Все стало каким-то скучным, формальным. Тебе не кажется? – она обернулась, но у нее не хватило сил выдержать его мрачный, окаменевший взгляд. Она сморгнула слезу и стала смотреть в раковину на грязную посуду. – Я думала, что смогу с этим жить… Все же мы не молоды. Но… кажется, дело не в этом, – она замолчала, снова включила воду и стала тереть губкой тарелку.

– У тебя кто-то есть? – спросил он равнодушно.

– Нет… Совсем нет… Но… я хочу, чтобы был. Я влюбилась, – она обернулась, и ее улыбка, глуповато-разнеженная, была для Васи, как пощечина. – Я думала, со мной такого уже не может быть. Но… вот… – она наконец посмотрела ему в глаза: виновато и как бы затравленно, прося простить.

А Вася уже не понимал, прощает он или нет, он перестал чувствовать, заморозил себя и, чтобы отвлечься, слушал тихий свист в левом ухе, переходящий в шипение. Будто через маленькое отверстие выходил воздух. Сначала он смущенно хохотнул, а потом громко и безрадостно засмеялся.

– Ты чего? – Лиля изумленно расширила глаза, и Вася отметил про себя, что они все так же светлы и распахнуты, как двадцать лет назад.

– Я тебе никогда не рассказывал, но… Раньше я слышал голос, похожий на буддийскую мантру или что-то вроде того. Голос как-то связан с тем камнем, который я нашел в реке. Казалось, если я пойму, о чем говорит голос, то узнаю самое важное, узнаю, как жить.

– Твоя мама рассказывала, что у тебя были с психикой проблемы. Но ты вроде бы их перерос?

– Это не было проблемой. Проблема сейчас, когда я вместо голоса слышу какое-то шипение в ухе.

– Я бы на твоем месте сходила к доктору. И вообще ты запустил себя. Надеюсь, расставание пойдет тебе на пользу.

***

Наталья Сергеевна, несмотря на болезненность, до семидесяти пяти была здоровой живой старушкой, если не считать диабета и боли в суставах. Когда Вася переехал к ней, она так же по утрам варила яйца, отсчитывая секунды. Вася сидел и ждал, пока мать приготовит завтрак. Но теперь в ожидании не было радостного предчувствия, не было даже голода, только сонное и тупое непонимание, похожее на бессилие и дурноту.

Осенью Наталья Сергеевна заболела воспалением легких и буквально в неделю сгорела. После вскрытия оказалось, что у нее был ковид. Он тогда только появился, люди еще не умирали массово, Наталья Сергеевна стала одной из первых, умерших от ковида в городе N.

Смерть матери подействовала на Васю мистически: он не мог отделаться от ощущения, что Наталья Сергеевна где-то рядом и одновременно по другую сторону того, что невозможно ни понять, ни описать. Будто между тем миром и этим возник коридор, который проходит прямо сквозь его сердце, и Вася должен как-то матери помочь. Но что он мог сделать, кроме памятника на могилу, который она еще при жизни просила не ставить, потому что «камень будет давить».Вася чувствовал себя беспомощным и ненужным. Голос, чем-то похожий на голос бывшей жены, зудел в голове: «Ты свое отжил. Смирись. Дети выросли, жена ушла. Лежи, подыхай в одиночестве. Можешь даже начать пить, чтобы все ускорить». Но от физического саморазрушения что-то удерживало его.

Из-за ковида всех в фирме перевели на удаленку, и Вася перестал выходить из однокомнатной маминой квартиры. Работал или смотрел сериал. «Во все тяжкие», «Игра престолов», «Карточный домик», «Доктор Хаус», все сезоны которого он пересмотрел несколько раз. Переходя от серии к серии, вглядываясь уставшими глазами в монитор, Вася стирал самого себя, заполняя память чередой придуманных историй, в которых, как спутанные паутиной мухи, бились эмоции героев. Васю цепляло на крючок и протаскивало через сцены погонь и перестрелок, сквозь диалоги, перипетии и кульминацию к развязке, которая так и не наступала, вызывая разочарование. После нескольких дней сериального запоя он заглядывал вглубь себя в поисках того, что осталось. Пустые киношные страсти выжигали собственную боль, и в конце концов истощали, но в этом и была цель. Вася хотел упасть на самое дно, где не было никаких представлений о добре и зле, о собственном предназначении и смысле, о том, что можно и что нельзя, – ничего. Он хотел опуститься в глубокую внутреннюю тьму и увидеть, что за демоны там обитают. Но чем больше он вглядывался, тем яснее видел, что за подавленностью от неудач, боязнью изменений, за ощущением потери самого себя и невозможностью понять, кто ты и для чего живешь, даже за парализующим страхом смерти пряталось, как пугливый котенок, желание быть счастливым. Неизвестным в уравнении оказывалось именно счастье. Что оно такое? Как получить его? И как сделать его неизменным?


Ничего определенного Вася не находил. Счастье – приятное состояние, которое нельзя объяснить. И целый веер объяснений, от чего оно зависит и как. Физиологически счастье объяснялось как соотношение серотонина и дофамина в нейронных сетях головного мозга. Получать это соотношение предлагалось через бытовой и эстетический гедонизм, то есть удовлетворение разного рода потребностей. Или наоборот – через самоотречение, ограничение и даже пост. Психологи учили воспринимать его как процесс, приучая себя к благодарности и удовлетворению тем, что имеешь. Разного толка мудрецы предлагали искать «здесь и сейчас», что опять же означало радоваться простым вещам. Семейные консультанты уверяли, что счастье в заботе о близких, бизнес-коучи видели его как финансовый успех, сексологи – как хороший и регулярный секс, тренеры и диетологи – как здоровый образ жизни и красивое тело. Некоторые умные люди считали, что его вообще нет, так как состояние счастья мимолетно, изменчиво, и чем старательнее за ним гонишься, тем вернее оно ускользает. Но Васе казалось, что-то должно быть, какая-то истина, которая успокоит. Отыскав ее, уже не потеряешь и не собьешься, и будешь точно знать, что смысл у тебя есть.

Переходя в интернете по ссылкам, он наткнулся на путеводитель по буддийскому паломничеству вокруг горы Кайлас. В предисловии говорилось, что постоянному необусловленному счастью мешают внутренние завесы – клеши, которые нужно очистить и победить.

«Если вы один раз обходите великий дворец Тисе^[1], омрачения одной жизни очистятся. Соответственно, если вы обходите его 10 раз, очистятся омрачения всей космической эры. Если вы 100 раз совершите обход, после улучшения 10 отметок и 8 качеств вы приобретете Буддовость в течение одной жизни»^[2].

Васю охватило предвкушение, остро захотелось новых мест, людей, вкусов и запахов – путешествия. Он будто очнулся после комы и увидел, что мир вокруг по-прежнему существует. «Я должен обойти вокруг горы Кайлас!» – отчетливо понял Вася, и ему стало хорошо, будто он принял самое верное в жизни решение.

***

Спустя два года, – а именно столько времени понадобилось Васе, чтобы накопить пять тысяч долларов для поездки, – Вася встречал в аэропорту Домодедово свой сорок третий день рождения. Пройдя все досмотры и проверки, он сидел в зоне вылета в баре, пил из пузатого, запотевшего бокала темное нефильтрованное пиво и смотрел, как по взлетно-посадочной полосе едет большой и тяжелый «Боинг». Далеко не новый, чем-то похожий на толстого ленивого лебедя, который хочет взлететь, он набирал скорость, а Вася смотрел и не мог поверить, что эта громадина все же оторвется от земли. Но самолет, будто бы чуть подпрыгнув, медленно и неуклонно стал подниматься. А Васю захватила странная мысль: все, что он сейчас видит – просторный аэропорт, небо, самолеты и белый яркий свет – все это никогда больше не повторится. Не потому, что он не вернется в Москву или даже в Россию, а потому, что даже вернувшись, он попадет в другое мгновение, другой аэропорт, увидит другой свет и другое небо, и сам уже будет совсем другим.


С остальными паломниками Вася познакомился в Пекине. Все оказались москвичами лет на десять – пятнадцать младше его. Супруги Паша и Катя, которые то сюсюкались, то ругались. Двое друзей: Боря – полный мужчина, похожий на Кунг-фу панду, и Олег – жесткий, худой, напоминающий железного дровосека. И гид – Андрей, крепкий смешливый казах с крупным лицом и чуть выпученными глазами.

После заселения в отель он повел их гулять по центру Пекина и старым кварталам города. У Васи все еще был день рождения, о котором он решил не рассказывать. Из-за тайны или потому, что Вася проживал день так необычно, чувства его были обострены. Он ходил по городу и наслаждался архитектурой, иероглифами на вывесках, синим небом, жарой, непривычными лицами людей и совсем другой, чем в его городе N или даже в Москве атмосферой. Больше всего поражало сочетание запахов. Пахло древностью: пылью, старым деревом, камнями и самим временем, и в то же время прогрессом: пластиком, выхлопами машин и парфюмом. Когда вечером, вернувшись в отель, Вася чистил перед зеркалом зубы, он впервые за долгое время нравился сам себе.

Утром группа выгружалась из минивенов у Западного вокзала, освещенного лучами зари. Древность и прогресс оказались слиты и тут: двухъярусная крыша с изогнутыми карнизами в традиционном китайском стиле и космическая станция будущего на огромном мозаичном панно.

Они сели в поезд до Лхасы. Вася дремал на верхней полке, уронив на лицо книгу «Тибетская йога и тайные доктрины», а просыпаясь, спускался на нижнюю полку и ел китайскую лапшу быстрого приготовления, стараясь не потеть. Он даже попробовал использовать вычитанную в книге практику охлаждения: представлял на макушке белую каплю, от которой вниз по телу растекалась прохлада. Андрей сидел у окна, сложив в медитации ноги, и клацал в ноутбуке. Порой он заинтересованно смотрел на Васю, чему-то хмыкал и снова отворачивался к экрану, хмурил брови, а лицо, подсвеченное голубым сиянием, становилось зловещим.

На другой нижней полке ссорились супруги. Катя разозлилась на мужа за то, что он не смог купить у проводника кофе, потому что тот не говорил по-английски.

– А ты не мог жестами показать? – она хмурила брови и напряженно сжимала рот, отчего лицо ее становилось некрасивым.

– Может, еще сорт кофе изобразить? Араба в чалме? – Паша вспыхивал, но как-то неубедительно.

– Как ты будешь с тибетцами общаться, если не можешь показать простые вещи?

– Я, по-твоему, приехал в «Крокодила» играть?

– Какой крокодил? Ты тюлень!

После их перепалки находиться в купе было сложно. Петя сидел, притулившись на край полки, и смотрел в открытую дверь. Катя отвернулась к окну. Вася вышел, чтобы выбросить пластиковую тарелку из-под лапши, надеясь купить на обратном пути кофе для Кати, но пока шел, решил не вмешиваться. Вернулся, влез на свою полку и вскоре заснул. Его разбудил хохот Бориса. Вася слез, вышел в коридор и заглянул в соседнее купе.

– Мы тут в «Карму» играем. Будешь? – спросил Борис, кивая на разложенное на столике игровое поле и кубик.

– Нет, – Вася вернулся к в купе. Андрей спал, а нижняя кровать супругов оказалась занавешена одеялом. Было слышно, как за ним тихо шептались и хихикали Катя и Паша.

После поезда два дня ехали на машинах. На ночлег останавливались в отелях: узкие комнаты с голыми стенами, один на всех душ и туалет. В поселке Дарчен, похожем на отельный городок в горах, прожили два дня, привыкая к высоте. Вечером последнего дня ужинали в «Кайлаш Ресторане»: одноэтажной каменной хижине с белеными стенами, на которых были развешены тханки с Буддами и большие фотографии горы. Сидели, сдвинув столы. Вася заказал стейк из яка и пытался его прожевать. Остальные ели момо – тибетские манты. Вася уже более-менее всех узнал, но из-за разницы в возрасте чувствовал себя неуютно. Все они были москвичи, а у него проявилась вдруг провинциальная застенчивость: по сравнению с ними он был незамысловатым. Они почти постоянно обсуждали Будду и его поучения, цитировали высказывания разных лам, многое знали про школы и направления, разбирались в медитациях, классах тантр и уровнях пустоты. У Васи от этих разговоров сосало под ложечкой, он казался себе глупым и необразованных олухом из деревни, который зачем-то поперся в буддийское паломничество, ничего толком не зная про буддизм. Однако день на третий он стал замечать, что каждый из них подлаживал буддизм под себя, используя его для того, чтобы доказывать свои убеждения, манипулировать или оправдывать слабости и грешки. Только Андрей так не делал, ему вообще, кажется, были скучны разговоры, он говорил только если спрашивали или если описывал тур. В остальное время он ухмылялся и неопределенно покачивал головой.

– Вот считается, что у Сиддхартхи было десять тысяч жен, – вытирая салфеткой жирные после момо губы, сказал Олег, – и он всех делал счастливыми. Как это удавалось ему?

– Не думаю, что они его любили, – Катя, раскрасневшаяся от обильной еды, поджала губы, как бы обижаясь за десять тысяч жен. – С какого фига они будут счастливы, если он спит с другими? Какая-то лажа.

– Может, делал счастливыми, значит, кормил? Вдруг они там голодали? – Паша посмотрел на пустую тарелку своей жены.

– Покупал всем айфоны, – пошутил Борис.

– Вообще, насколько я помню, жена у него была одна – Ясодхара, – вспомнила Катя. – Остальные, значит, наложницы.

– Видимо, он их и делал счастливыми. Как-то, – осторожно, но как бы вставая на сторону Сиддхартхи, предположил Паша.

– Угадай, как, – заржал Борис.

– Романтическую любовь придумали недавно, – сказал Олег. – Раньше мужчины и женщины вступали в отношения по более адекватным соображениям: статус, выгода, жизненная необходимость.

– А как же Ромео и Джульетта? – не соглашалась Катя. – Шекспир про нпх когда написал?

– Точно гораздо позже.

– Я бы не смогла быть наложницей в гареме даже у Будды, – сказала Катя. – Лучше сбежать, чем ждать, пока до тебя снизойдут.

– Почему ты думаешь, что они его не любили? – упрямился Паша.

– Как можно любить того, кто не любит тебя?

– А почему нет? Он – принц, красивый, молодой. Он на вершине иерархии. Женщины же любят альфа-самцов.

– Там что, других мужиков нет?

– Других, может, на войне убили. Остались только какие-нибудь бедные крестьяне, от которых за километр навозом несет.

– Он потому и ушел просветление искать, – пошутил Борис, – чтобы от баб сбежать.

Мужчины солидарно засмеялись, но Паша все же быстро, с опаской, посмотрел на Катю.

– Смешно, – саркастично сказала она. – Шутки за триста.

– Интересно, а наложницы, жена и сын Сиддхартхи тоже достигли просветления? – спросил Вася у Андрея, и все вдруг посмотрели на него так, будто он сказал глупость.

– Да, – сказал Андрей, – считается, что все они получили дхарму, то есть поучения о пути к просветлению, многие стали монахинями, в том числе его жена Яшодхара.

– А сын?

– Сын стал Архатом, то есть достиг малой нирваны.

– Что значит «малой»?

– Личного просветления. Малый путь. Есть еще Великий путь или путь Бодхисаттвы. Это когда просветленные существа не уходят в нирвану, а остаются в сансаре, чтобы помогать остальным.

– Андрей, извините, мне вот интересно, – заискивая, спросила Катя, – как буддизм воспринимает женщину? В христианстве она как бы недочеловек, сделана из ребра, плюс еще в первородном грехе виновата. А в буддизме как?

– В буддизме мужчина и женщина равны – у них одинаковая будда-природа. Я даже больше скажу: такая же будда-природа у всех остальных существ.

– Даже у насекомых? – спросила Катя, отмахнувшись от мухи, которая упрямо лезла к ней в тарелку.

– Да. А между мужским и женским разница только в качествах, которые сильнее проявлены. Мужское качество – активность. Женское – мудрость.

– А почему же тогда будды – всегда мужики? – спросил Артем.

– Не всегда. Понятие «Будда» или «Пробужденный» – собирательное. В него входят и исторические Будды, которые рождались или будут рождаться в нашем мире, и Будды других миров, и символические Будды, которые означают пять видов просветленной мудрости, и даже наша собственная будда-природа. И, кстати, есть будда-аспекты женского пола. Например, дакини, дикие просветленные существа, которые помогают йогинам. А они, надо сказать, довольно кровожадны на вид: красные, с клыками и третьим глазом. Есть легенда про йогина, которого проглотила дакиня. Он прошел сквозь ее тело, через все ее чакры, а когда вышел, был полностью просветлен.

– Прикол! – изумился Борис.

– Есть легенда еще покруче! Про другого йогина по имени Чанг. Его дакиня тоже пропустила сквозь себя, только через другое отверстие.

– Ужас! – Катя передернула плечами.

– Это же символизм. Дакиня в данном случае – аспект просветленного пространства. А вообще считается, что нельзя практиковать ваджраяну, если считаешь человеческое тело или сексуальный союз чем-то нечистым.
Все задумались. Над столом озадаченно жужжала муха.

– После ужина хочу прошвырнуться по городу, – сказал Олег. – Кто со мной? Борян?

– Я пас, – добродушно ответил Борис Кунг-фу панда. – Зачем ходить, если можно лежать. Еще находимся, будь уверен.

– Когда мы еще побываем здесь? Потом будешь жалеть.

– Лучше лежать и жалеть, что никуда не пошел, чем куда-то идти и жалеть, что не лежишь.

– Как ты только на кору решился? – спросила Катя. – Это же противоречит твоим принципам.

– Заставили, – Борис показал на Олега.

– Он проспорил! – радостно сообщил Олег.

– О чем был спор? – спросила Катя.

– Так, я за чаем, – Олег встал. – Кому-нибудь что-нибудь заказать?

Все промолчали. Олег пошел к столу, где тибетец средних лет принимал заказы, и стал ему что-то говорить на английском, энергично показывая пальцем в меню.

– Так о чем спор? – настаивала Катя.

– Да забей, – пытался отговориться Борис.

– Как же меня бесит, что так все долго несут, – сказал Паша, который еще ждал жареный рис с овощами. – Нормальное заведение – в Трипэдвайзере почти пять баллов. А сервис как в Нижне-Урюпинске.

– Здесь везде долго, – миролюбиво сказал Андрей.

Вернулся Олег, неся в руках поднос с маленькими чашками.

– Соленый чай с ячьим маслом, – сообщил он. – Помогает акклиматизироваться.
Все стали разбирать чашки.

– Олег, о чем вы поспорили с Борисом? – не отставала Катя.

– Ааа, – Олег хохотнул. – Борян на спор пытался растопить с помощью медитации снег, – объяснил он.

– Растопил?

– Ну, если считать подтаявший желтый снег, то да, немного, – он захохотал.

– Вот так, – ворчал Борис, – первой же смазливой девушке он сдал друга.

– Работай с мешающими эмоциями, Борян, – Олег продолжал смеяться. – Тебе полезно. Столько топлива для просветления!

– Олежич, сколько раз тебе говорить: к другим – сочувствие, к себе – мудрость. Не наоборот. Вечно ты путаешь.

– Детям – мороженое, бабе – цветы, – отшутился Олег.

Все пили чай. Васе не нравился вкус, но из вежливости он все выпил.

– Если хотите прогуляться, – сказал Андрей, – советую пойти к буддийской ступе на краю города и обойти ее несколько раз.

– Зачем? – удивилась Катя.

– Сделать пожелание, чтобы кора прошла успешно.


На следующий день все стояли на дороге, ведущей из города. Впереди расстилались желто-коричневые поля ячменя, за которыми начинали горы: серые у подножия, дымчато-синие посередине и белые у вершин.

– Кайлас считается местом обитания просветленного существа Чакрасамвары, – говорил Андрей, стоя вполоборота и показывая в направлении гор. – Обратите внимание: вершина священной горы правильной геометрической формы.

Действительно, она походила на белую, растущую из других, неправильных и обычных гор, пирамиду.

– Если смотреть на Кайлас и прилегающие окрестности зрением обычного туриста, – продолжал Андрей, – или, например, стараться все заснять на телефон, то, скорее всего, вы увидите обычный пейзаж, к тому же довольно унылый. Те, кто был в Швейцарии или в Непале, не дадут соврать.

Вася не был, и пейзаж не казался ему унылым, – наоборот, бодрил своей ясностью и пустотой.

– Паломник должен смотреть другим зрением, – проповедовал Андрей, – духовным или, можно сказать, просветленным. Тогда каждый камень, каждый утес не просто показывает некую геологическую форму, а указывает на смысл, отсылает к важным событиям или дает паломнику знак.

Все разом вздохнули.

– Но вы не парьтесь. Такое зрение доступно только с тринадцатой коры.
Раздались напряженные смешки.

– Поэтому лучше расслабиться и воспринимать все привычным способом. И – да: не стесняйтесь фотографировать на телефон.

– А на фотоаппарат? – спросила Катя, у которой на шее болталась массивная профессиональная камера «Canon».

– На него – в первую очередь.

Но Вася, да и остальные, не решались теперь доставать телефоны или фотоаппараты, а старались вслушиваться и вглядываться, чтобы не пропустить знаки.

Дул холодный пронизывающий ветер. У Васи через тридцать минут пути стала раскалываться голова. Он остановился и искал в рюкзаке таблетку. Мимо прошли Паша с Катей, Олег. Последним обогнал Борис. Таблетка не находилась. Группа остановилась, и к Васе, сбросив рюкзак, вернулся Андрей.

– Голова разболелась, – до слез вдруг жалея себя, сказал Вася.

– Первый признак горной болезни. Нормально!

У Васи тут же потемнело в глазах и перестало хватать воздуха. Так и не найдя таблетку, он закинул рюкзак на спину, ссутулился и пошел. Казалось, рюкзак тяжелел с каждым шагом, а лямки все сильнее давили на плечи.

– Горная болезнь проявилась в начале коры – хороший знак. Дальше будет легче, – успокоил Андрей и пошел вперед бодрым шагом.

***

Первым буддийским объектом, который встретился на пути, были маленькие каменные ворота, увенчанные куполом и красным шпилем. От шпиля в разные стороны тянулись гирлянды разноцветных флажков. Ворота стояли в стороне от тропы и казались порталом из мира обычного в ту самую пустоту, которой учил Будда. «Какая бессмыслица, – думал Вася, – зачем ставить ворота в каменистом поле? Или это и есть та неуловимая, иррациональная истина, которой учит буддизм? Впрочем, подобное же существует и в других культурах – триумфальные арки, через которые должны были пройти воины, чтобы снять с себя грех убийства. Наверное, и здесь что-то подобное. Старинный ритуал».

– Сооружение называется «Чортен Кинги». Кроме символического вступления на духовный путь, оно представляет из себя что-то вроде реликвария, – объяснял Андрей. – Чтобы очиститься перед прохождением коры вокруг священной горы, желательно обойти Чортен три раза по часовой стрелке, а на четвертый пройти сквозь него.

Паломники послушно двинулись по кругу: Андрей, за ним Паша с Катей, которая все же щелкала фотоаппаратом; потом Олег и Борис, которые даже теперь шутили и гоготали так, что их смех, отражаясь от гор, эхом разлетался по долине. Последним шел Вася. Пока обходил три круга, обратил внимание на необычную каменную складку над входом: будто арка хмурила лоб.

Ворота были узкие, проходить приходилось поодиночке. Вася, заканчивая последний круг, видел, как с другой стороны появились Паша и Катя. Лица их просветлели, будто небо над ними прояснилось. Остальных Вася видел со спины – ныряющими в проход. На миг ему показалось, что каменные створки сжимаются после каждого вошедшего, как большие губы.

Когда подошла его очередь войти в Чортен, он поднял голову, чтобы посмотреть на складку. Складка раздвинулась, и на Васю выпучился красноватый, налитый каменной кровью глаз. Вася не успел ничего понять: инерция шага уже несла его внутрь, будто что-то толкало в спину. Каменное кольцо гор всколыхнулось, сузилось и снова застыло в своей величественной невозмутимой красоте.

Едва Вася вышел из каменной арки, как почувствовал приступ тошноты. Ноги налились тяжестью. Голова закружилась. В живот будто воткнули бур и медленно, по миллиметру, с безжалостным постоянством поворачивали, наматывая на него кишки.

Когда добрались до монастыря Чуку, Вася совершенно забыл, что приехал сюда искать ответы на главные вопросы жизни. Сейчас заветной мечтой было не духовное откровение, а туалет, где он мог бы спокойно расслабиться, а после вздремнуть часик-два на мягкой, укрытой от ветра кровати. Но их ждал шестичасовой переход до места ночевки – монастыря Дира-Пхук. Когда Вася, догнав Андрея, пожаловался на рези в желудке, – он надеялся, что для такого случая у гида есть спасательный план, – тот похлопал его по плечу:

– Очищение, дружище. Ты на верном пути.

– У меня есть «Энтерофурил», – обернулась Катя. – От кишечной инфекции, – она смотрела на Васю с такой заботой, что он даже прослезился. На него давно никто так не смотрел.

– Еще есть «Энтеросгель» и «Смекта». Что тебе дать?

Вася смог только кивнуть и украдкой отереть слезы. На него нашло странное сентиментальное настроение, и, как ребенку, захотелось, чтобы его жалели.

– Лучше «Энтеросгель». «Смекту» в воде разводят, – сказал подошедший Паша, развязывая рюкзак, чтобы достать лекарства.

– А куда выдавить? Ложка нужна.

– Сразу в рот? – они посмотрели друг на друга и улыбнулись, видимо, представив эту картину, а с Васи сразу соскочила плаксивость, – даже наоборот, он вдруг разозлился на них, что они в такой ситуации могли над ним смеяться.

– Ложка есть, походная, – угрюмо сказал он, доставая из бокового кармана рюкзака складную ложку-вилку. Позже, запивая водой безвкусный, похожий на глину гель, Вася вдруг подумал, что у Кати и Паши родится сын, которым Катя забеременеет во время коры. Но мысль эта показалась ему бредовой и растворилась сразу же, едва пришел новый спазм.

Начались бесконечные шесть часов мучений. Вася плелся позади всех, фокусируясь на спине Кати. Изредка она оглядывалась и махала ему. Вася видел ее лицо, хватался за него вниманием, и оно вытягивало из дурноты, куда ему хотелось провалиться. Лицо беспокоило, раздражало, оно было некрасивым и даже неприятным, и почему-то вдруг становилось мужским, с наглыми азиатскими глазами, но таким знакомым, родным. Васе казалось, что он так давно на него смотрит, что оно отпечаталось на сетчатке глаз, и даже если он закрывал глаза, возникало перед мысленным взором, не давая расслабиться и лечь на камни.

Потом что-то странное стало происходить с пространством. Вася помнил, что они шли по тропе вверх. Но временами дорога принималась дрожать, раскачиваться, выгибаться, и, наконец, опрокидывалась и тянула Васю упасть в огромный каменный котел, в котором что-то бурлило и грохотало, и с тяжким гулом стукалось друг о друга. В такие моменты внутри начиналось коловращение, и нужно было найти хоть что-то: эмоцию или мысль, чтоб не провалиться совсем. И в голове отдаленно, словно отстоящий на сотни километров гул, появлялся речитатив: «Чом ден де де шин шег па дра чом па янг даг пар дзог пе санг гье гён по о паг ту ме па ла чан цал ло чё до кьяб су чио…» Сердце Васи подпрыгивало от радости, но тут же наплывали сомнения, а не бред ли это, не шизофренический припадок, который так не вовремя дал о себе знать. Он злился и принимался анализировать обстоятельства, которые привели его в столь ужасное состояние.

«Почему? – думал он. – В чем причина?» – в уме появлялась ехидная, как теперь казалось, улыбка Олега, когда тот протягивал поднос с чашкой соленого жирного чая.

«Помогает акклиматизироваться. Ага! – думал Вася. – Отравил меня этот Олег. Тварь!» – появлялось странное, непривычное для Васи желание убивать. Оно поднималось внутри облаком красной пыли, закручивалось в смерч и куда-то внутренне его тащило. Хотелось догнать Олега, схватить и бить, бить, бить, пока будут силы. Но сил не было. И желание убивать отступало.

«А другие? – думал Вася. – Они в порядке. Олег, значит, специально дал испорченный чай только мне?»

И вновь Вася видел внутри себя красный смерч, который на время придавал сил.

А они все шли. У Васи болело все: голова, живот, грудь, руки, ноги. Болели даже мочки ушей. И уже не было сил на ощущения и на мысли. Он превратился в шагающий механизм, в котором была только одна программа. Переступая с ноги на ногу, он отталкивался ступнями от каменистой земли, и, кажется, делал это так бесконечно долго, что забыл, кто он и куда идет. Дурнота постепенно собралась внизу живота и искала выход.

По дороге встречались святые места, завешанные разноцветными флажками и ленточками: ступы, камни с мантрами и отпечатками ладоней, чортены и каменные площадки, с которых открывался красивый вид. Тут сидели, бродили или странным образом ползали тибетские женщины и мужчины. Васе приходилось долго искать уединенное, не отмеченное святостью место за каким-нибудь валуном и присаживаться. Группа уходила вперед. С Васей оставался Андрей, который терпеливо ждал, пока тот, стараясь не издавать громких звуков, опорожнял кишечник, балансируя на камнях и ощущая голым задом холодный ветер.

– Я не оскверняю тут все? – присаживаясь в третий раз, спросил Вася.

– Ну попробуй не осквернять.

– Как? Я же болен! – возмутился он.

– Тогда расслабься. Каждый паломник так или иначе хоть раз что-то тут осквернил, – засмеялся Андрей.

Вася уныло брел позади Андрея и клял себя за то, что так глупо и нелепо попался на религиозную сказочку для лохов. Как изнурительный поход по горам мог ответить на духовные вопросы? Нужно было ехать в буддийский храм в теплых странах, в Таиланд или на Шри-Ланку, и там, в комфорте и спокойствии, постигать смысл. Зачем он поперся на четырехтысячную высоту?
Он нагнал Андрея, и с упреком, обращенным скорее к себе, спросил:

– Зачем только я сюда поперся?

– Просто так сюда не ходят. Что-то тебя привело.

И Вася вдруг рассказал Андрею историю с самого детства, со странного речитатива в голове, который он наверняка где-то слышал, а потом придумал, что это магия или суперсила. Про камень, который упал с небес, а на самом деле просто лежал на дне, – а остальное привиделось впечатлительному ребенку. Про музыканта – да что музыкант, – Вася читал про него, он использовал буддизм для пиара, стараясь казаться загадочным и модным. Может, он всем говорил «Кангрибоче», а люди думали, что он знает тайный смысл. Вася даже показал Андрею камень, который взял в поездку. Здесь, среди горного ландшафта, сероватый булыжник с радужной полосой казался таким заурядным, что Вася почувствовал себя идиотом.

Андрей молча выслушал, а потом сказал ровным голосом, в котором Вася не уловил ни сочувствия, ни насмешки:

– Понимаю, братан. Но ты уже здесь. Может, расслабишься и перестанешь цепляться за свои идеи?

Эти слова странным образом отрезвили Васю. Действительно, что он разнылся? Ну прихватило живот – и что? Всем портить настроение?

«Какой я слабак! Нытик! – думал он. – Зачем-то начал жаловаться гиду. Он тебе кто? Друг? Брат? Духовный наставник? Обычный туристический гид, который водит людей по горам за деньги. Нет, хватит ныть и жаловаться. Лиля права. Надо взять себя в руки и делать то, что делают нормальные мужчины. Что они там делают? Зарабатывают деньги, решают проблемы, находят смысл. Настоящие мужики становятся для других опорой, даже если им не на что опереться самим. Учись опираться на пустоту, как учил Будда».

Размышляя так, Вася смотрел под ноги. Перед ним что-то мелькнуло, будто мимо проскользнула рябая, плотно спаянная в единое куча камней. Холодея от инстинктивного физиологического испуга, он повернул голову и увидел волка. Крупный, серо-землистого цвета, тот сливался с ландшафтом. Волк стоял метрах в трех и спокойно разглядывал его узкими азиатскими глазами. Вася забыл все недомогания и идеи. Остался только животный страх. Андрей, который шагал далеко, помочь не успеет, а значит, придется справляться самому. Волк как-то понял состояние Васи, приоткрыл насмешливо пасть и равнодушно, с небрежением дернул головой, а затем побежал дальше, скрываясь за валунами. Вася прерывисто вздохнул, выпуская вместе с воздухом усталость и страх, поднял голову и увидел вдали красное, вросшее в скалу тело монастыря.

***

Когда Вася с Андреем дошли, остальные участники группы уже осмотрели монастырь и располагались в ближайшем гестхаусе на отдых. Вася решил, что ему на сегодня хватит святых мест, и отправился в номер. Гест назывался «Кайлас-вьюс». Вид из окна комнаты действительно был красивый. Угрюмое, серое в белых полосах, похожее на азиатское, вдавленное внутрь «Северное лицо». Кайлас будто гневалась на что-то.

Засыпая на тонком соломенном матрасе в спальнике, Вася видел это лицо за закрытыми веками. Оно смотрело на него азиатским наглым взглядом, не упрекая, лишь равнодушно и холодно разочаровываясь в нем. Это было лицо волка, встреченного на тропе. В полусне Вася пожимал плечами и оправдывался, понимая, как глупо – разговаривать с волком-горой. Заснул он с убежденностью, что завтра дойдет до конца эту чертову кору, сфотографирует все святые места, чтобы выложить в соцсети, вернется домой и заживет нормальной, не отягощенной духовным поиском жизнью. Он улыбнулся этим мыслям и заснул. Проснулся от внутреннего толчка, будто кто-то дернул за веревочку его сердце. Вася сел, озираясь в темноте. Он не сразу вспомнил, где находится, и никак не мог понять, что за бормотание слышится в тишине: «Чом ден де де шин шег па дра чом па янг даг пар дзог пе санг гье гён по о паг ту ме па ла чан цал ло чё до кьяб су чио…» Звук шел издалека, и то усиливался, то затихал, будто его относило ветром. Вася сидел и слушал, ощущая, как сама собой выпрямляется спина, нагревается макушка, а по рукам и ногам начинают бегать мурашки. Не зная, почему, Вася встал, оделся, взял фонарь и вышел из гестхауса в темноту. Со всех сторон налетел мокрый снег, враждебно завывал ветер, но внутри Васи звучал голос – тот самый, из детства, и неурядицы отступали. Он шел и думал, что надо просто идти, а остальное произойдет само. От него требуется только одно – не падать духом. Освещая еле заметную тропу слабым мигающим фонарем, оскальзываясь на обледеневших камнях, Вася шел на внутренний звук и еле заметное колыхание света, время от времени вспыхивающего впереди. Луч фонарика выхватил два ряда белых фигур, похожих на богатырей, и Вася вспомнил, что это буддийские ступы, священные реликварии, которые стоят здесь для защиты от вредных духов. Наконец он уперся в ступени. Лестница вела вверх, и Вася пошел.

Дверь монастыря была открыта. Переступая порог, Вася подумал, что входит в пасть священного существа – внутри было душно от благовоний и тесно от обилия золотых колонн, статуй, искусственных цветов и орнаментов, пестрых тханок и шкафов с застекленными полками, заставленными фигурками Будд. На ковриках в ряд сидели и пели монахи. На него никто не обратил внимания, и он осторожно сел рядом, на свободный кусок ковра. Перед ним стоял низкий стол, на котором лежали бумажные прямоугольники с текстом – Вася заглянул и неожиданно смог прочесть. Слова были на тибетском, но Вася откуда-то знал, что это часть пуджи, песенной молитвы, которую поют мертвым для лучшего перерождения. Он тоже начал петь, потому что, оказалось, знал текст наизусть. Время от времени проскакивали те самые строки: «Чом ден де де шин шег па дра чом па янг даг пар дзог пе санг гье гён по о паг ту ме па ла чан цал ло чё до кьяб су чио…» Они были обращением за защитой и прибежищем к возвышенному Татхагате, то есть к Будде.

Они все пели и пели, и Вася погрузился в транс, все окружающее исчезло, и появилась огромная красная гора, на вершине которой танцевала красная голая женщина с черными развевающимися волосами. Прозрачная и сияющая, она парила над горой, такая прекрасная, что Вася испытывал невыносимое желание быть с ней, стать ею самой или ее частью. И как только он осознал свое желание, сразу оказался ею то ли проглочен, то ли как-то иначе помещен внутрь ее прозрачного красного тела. И ему стало спокойно, как никогда еще не было в жизни. Он вдруг понял: все происходящее, даже самое страшное, например, смерть близких, – правильно и хорошо, потому что смерти нет, есть лишь бесконечное вращение колеса сансары, которое, если пробудиться от дурного сна реальности, является пиром бесконечной радости и блаженства, то есть нирваной, и она не отделена от сансары ничем, кроме нашей привычки страдать.


Вася проснулся так, будто совсем не спал. Он не мог понять, был ли его ночной поход в монастырь реальным, или ему приснилос. В уме, на сердце и во всем теле установилось спокойное равновесие, пребывание в котором лишало смысла любые волнения и вопросы: какая разница, было ли что-то в действительности или нет, если сама действительность оказывалась набором иллюзий.

Выходили по темноте. Андрей сказал, что они обязательно должны увидеть момент, когда восходящее солнце осветит северное лицо Кайласа. Вася, смирившись со всем, радостно нес в руках телефон, на который каждые несколько секунд что-то фотографировал, и ощущал себя простым и от того счастливым туристом. Ему было на удивление хорошо. В организме все успокоилось, голова не болела, воздух был свеж, изо рта вырывался пар, и все вокруг казалось обновленным и ярко-текучим.

Остальных участников группы за ночь расплющила горная болезнь: вялые, измученные и опухшие, они по очереди жаловались на головную боль и тошноту. Хуже всех выглядел Борис. Еще вчера он стер до крови ноги, и теперь не хотел идти. Андрей вел себя с ними так же, как вчера с Васей: дружелюбно поддерживал, но не впадал в жалость.

– Главное – идти, – говорил он, – пусть будет медленно, потихоньку, но мы продолжаем.

Вася шагал за Андреем. Следом шли Паша, Катя, потом Олег, и замыкал Борис.
Когда просветлело, справа от тропы проступили три одинаковые вершины.

– Три бодхисаттвы, три помощника на пути, – указав на них, сказал Андрей. – Как три друга: один сильный, второй – добрый, а третий – умный, – он захохотал, будто это была шутка.

За горами-бодхисаттвами высился Кайлас, холодный и хмурый. Небо, затянутое серой дымкой, сгустилось на вершине, словно огромная войлочная шляпа, низко надвинутая на Кайлас. Когда на востоке робко проросло солнце и протянуло оранжевый луч, стараясь убрать седые космы с мрачного и величественного лица, Вася решил сфотографировать и искал в рюкзаке пауэрбанк, чтобы подключить слишком быстро разрядившийся телефон. Он не заметил, как солнце выскользнуло из-за хребта, и туман буквально в несколько секунд испарился. Вася поднял голову и выронил пауэрбанк. Кайлас, освещенный желтовато-порфировым светом, сиял, как огромный желтый сапфир, возвышающийся над темными вершинами остальных гор, похожих на раскрытые лепестки лотоса. Золотые и багряные полосы на вершине Кайласа плыли, светились и двигались, излучая золотистое тепло. Все вокруг стало таким родным, будто он родился и вырос в этих горах. Но в то же время окружающее казалось нереальным. От такой раздвоенности что-то сделалось с восприятием Васи, оно расширилось и заполнило собой долину, вмещая в себя вершины, склоны, холмы, горные реки и блеснувшее в отдалении озеро. Вася стал горой и паломниками, птицами и яками, плетущимися по тропе, и даже тем волком, что встретился ему вчера. Он стоял, замерев, боясь отвлечься и потерять это простое и в то же время невероятное переживание.


Остальные тоже с изумлением смотрели на гору.

– У меня такие инсайты! – произнес Олег, и эта фраза как-то сразу упростила переживания. Поочередно, не сговариваясь, они двинулись по тропе, погруженные каждый в свои размышления. У Васи не было ни мыслей, ни желаний – одно застывшее, всеобъемлющее бытие, которое оказывалось больше самых возвышенных и прекрасных мыслей. Растянутые в шеренгу паломники сонно шли за Андреем. Небо опять затянулось, упал туман, будто на гору налетело тяжелое и холодное облако. Воздух потяжелел и стал липким. Дорога шла вверх, заставляя каждый шаг делать с усилием. Из-за нехватки кислорода приходилось часто останавливаться и отдыхать.

Андрей и Вася заметили, что ушли вперед, и встали, дожидаясь остальных. Из тумана вынырнули Паша с Катей и Олег. Бориса не было. Лица Паши и Кати были зелеными, их тошнило. Олег, который час назад бодрился, теперь будто сдался и молчал.

– Когда же все кончится? – спросила Катя.

– Самый высокий участок, перевал Долма Ла, – спокойно сказал Андрей. – Пять тысяч шестьсот тридцать километров над уровнем моря. Нормально, что вам тяжело. У тибетцев принято оставлять здесь свою одежду и переодеваться в новую. Это символизирует смерть и возрождение к новой жизни.

– У меня пока смерть, – мрачно пошутил Олег.

– Так ты раздевайся, – хохотнул Паша.

– Где Борян? – спросил Олег, озираясь.

– Надо вернуться за ним, – Андрей снял рюкзак, собираясь идти.

– Я схожу, – предложил Вася, – быстро – туда и обратно.

Он допил кипяток, закрутил крышку термоса, поставил на землю рядом с рюкзаком. – Вы пока отдохните.

И он спешно зашагал вниз, высматривая сквозь туман еле заметную в камнях тропу.


Вася шел по каменистому дну туманного перевала. Возможно, из-за недостатка кислорода или по другой причине он ощущал себя невесомым и скользящим, как туман, струи которого плыли, текли и вихрились, словно живые. Они сплетались и превращались в буквы, будто кто-то невидимый водил по туману каллиграфической кистью. И снова растворялись в тумане. Вася пытался запомнить надписи, чтобы потом по памяти их записать и выяснить, что они означают, и ему казалось, что он уже знал их, просто не помнил.

– Ааааааа, – Вася услышал резкий вопль, и влажное эхо, отражаясь от гор, повторило мягко и глухо сразу со всех сторон: а-а-а-а-а-а… Вася замер, пытаясь понять источник звука. Поколебавшись, он пошел вперед, забирая левее, и через несколько секунд заметил, что рядом с ним бежит волк.

– А, старый знакомый, – спокойно сказал Вася, испытав вместо страха спокойную уверенность: горы отправили к нему защитника.

Из тумана неожиданно вынырнула большая и нахохленная фигура Бориса. Он сидел на камнях, раскидав ноги, и смотрел перед собой. Лицо его было бледным, вытянутым и отстраненным.

– Дружище, – Вася наклонился к нему и тронул за плечо. – Ты чего сидишь? Тебя там ждут все.

Борис посмотрел на него округленными, непонимающими глазами, дернул вперед подбородком и перевел взгляд. Вася проследил за ним и даже дернулся от испуга. Прямо перед ними была небольшая ниша в скале, внутри которой сидел в медитации старик, закутанный в пыльную бордовую тогу. Он посмотрел с усмешкой на Васю, на Бориса, снова на Васю, подмигнул и исчез, вернее, превратился в скелет с желтым маленьким черепом и потемневшими, еле видными сквозь туман костями. Вася невольно сел рядом с Борисом, и какое-то время они молча пялились на скелет, который невозмутимо медитировал в пещере.

– Борь, пойдем, – Вася поднялся. – Надо идти.

– Да, да, пойдем, – очнулся Борис. Он встал и сразу, не дожидаясь Васю, пошел.

– Ты идешь не в том направлении, – сказал Вася.

– Да? Ладно, – и Борис послушно повернул в другую сторону.

– Ты видел скелет? – спросил он через некоторое время.

– Да.

– Прикинь, сперва показалось, что там старик. Живой. А потом раз – и скелет.

– От кислородного голодания глючит, – сказал Вася, расстраиваясь, что старика видел не он один. Он вспомнил маленького смешливого азиата, которого встретил в видении у горы Ахибаху на границе с Абхазией. Это был он, только постаревший и сморщенный, но живые озорные глаза его сияли ярче.

– Я кое-что понял, пока смотрел на скелет, – взволнованно сказал Борис.

– Что?

– Прозвучит пафосно или даже глупо. Некоторые вещи нельзя взять и сказать. Но я понял, что умру и вот так же превращусь в траву и камень, в неорганическую субстанцию или еще во что-нибудь. Тело мое исчезнет, и исчезнут все возможности, которые оно дает: возможность путешествовать к святым местам, медитировать, стремиться к просветлению. Я не верю, что умру полностью, но даже если какая-то часть меня не умрет, а во что-то переродится, откуда я знаю, что в новых условиях у меня будет хотя бы часть этого всего?

– Да, дружище, – сказал Вася.

– Надо спешить, двигаться, стараться успеть, пока есть возможность.

– Или наоборот, сесть в пещере, как этот старик, и медитировать, пока от тебя не останется один скелет.
Борис не ответил. Вася сперва решил, что он размышляет, но потом услышал, как тяжело тот дышит, и решил не лезть с разговорами. Он только теперь вспомнил про волка, который незаметно исчез.


Вася догадался, что они пошли не в ту сторону, только когда вышло солнце и туман из плотного киселя превратился в легкую, растворяющуюся в воздухе дымку. Вася не увидел, а скорее почувствовал другой ландшафт. К тому же они должны были встретиться с остальными. Вася остановился. Борис, не заметив, врезался ему в спину.

– Мы заблудились, – сказал Вася.

– Так пойдем в обратную сторону? – сказал Борис, почему-то окончательно полагаясь во всем на Васю.

Вася осмотрелся, соображая, куда идти. Странное ощущение останавливало его: макушка нагрелась, тело напряглось и вытянулось, и появилось предчувствие чего-то особенного, что должно произойти.

– Туда, – Вася показал на еще один Чертон, увешанный разноцветными флажками.

Шли в тишине, если не считать журчанья воды, хруста камней под подошвами и чириканья какой-то птицы. Молча они трижды обошли арку и по очереди вошли в нее: сначала Вася, за ним – Борис. И тут среди каменного безмолвия, – вернее, среди природных звуков гор, – заиграла песня: «И если когда-нибудь случится беда, найди верный камень там, где скалы у реки, прочти то, что высекла холодная вода, но ты эту тайну навсегда сбереги». От неожиданности оба остановились и уставились друг на друга. Борис начал суетливо шарить по карманам и извлек телефон.

– Алло! Алло! – кричал он в трубку, но, кажется, безуспешно.

– Здесь связь не работает.

– Алло, вы где? – прорезался удивленный голос Андрея.

– Мы у Чертона, – кричал Борис, – Тут еще речка небольшая.

– Стойте там, не ходите никуда. Мы идем! – кричал Андрей. Звук отключился.

– Как он вообще дозвонился? – пожимал плечами Борис, а Вася уже шел к реке, которая поблескивала на солнце и шелестела подобно летнему ливню. Борис взмахнул от отчаяния руками и зашагал за ним.

Маленький, не шире шага, горный поток, стекающий с далекого ледника, был скорее ручьем, нежели рекой. В одном месте вода падала с уступа, и над местом падения стояла радуга. В ней-то Вася и увидел прозрачную танцующую женщину с летящими волосами, ту самую, что привиделась во сне. Рядом с ручьем был большой камень с плоской верхушкой, обвязанный цветными флажками. Вася взобрался на него, сложил в медитации ноги, руки положил на колени, и стал смотреть на красную дакиню, настолько прекрасную, что каждое ее движение отзывалось у него внутри вибрацией блаженства. Натанцевавшись, дакиня исчезла. А Вася почувствовал, что камень под ним стал теплым. И еще что-то непонятное жгло бедро. Вася сунул руку в карман и достал свой камень, который нагрелся и вибрировал, как вибрировало и его нутро. Вася слез с большого камня, обошел по кругу и увидел на боку вдавленную, будто в сливочное масло, букву «В». А под ней – углубление, ровная овальная выемка. Вася снова достал из кармана камень и приложил. Совпадало. «Нашел, – внутри подпрыгнуло ликование. – Нашел свою тайну!» Вася уперся в большой камень ладонями, навалился и стал давить, упираясь в каменистый грунт подошвами походных ботинок. Подошел и встал рядом Борис. Несколько минут они безуспешно толкали, кряхтя и покашливая.

– Эй, – окликнул Андрей. – Вы что делаете?

Вася с Борисом обернулись. Остальные стояли и с изумлением смотрели на них.

– Это дорога к внутренней коре, – Андрей указал на пролегавшую рядом тропу.

– Вы как оказались здесь? Сюда можно только после двенадцати внешних кор, – Андрей сдвинул брови, становясь похожим на буддийского защитника Махакаллу.

– Заблудились, – виновато пояснил Борис.

Вася вернулся к камню и стал толкать.

– Что он делает? – спросила Катя.

– Не знаю. Он на нем сначала медитировал, теперь вот решил сдвинуть. Поможем, что ли, человеку? – спросил Борис, тоже начиная толкать.

– А вдруг нельзя? – Катя вопросительно посмотрела на Андрея. Тот улыбнулся и пожал плечами.

Сначала к камню подошел Олег, потом Паша, который чуть присел, чтобы найти упор. Катя положила на камень свои маленькие ладони и толкнула. Последним подошел Андрей и уперся в камень плечом. И когда они на раз-два-три все разом налегли, камень поддался. Под ним оказалась ржавая жестяная банка прямоугольной формы с истертым орнаментом – в Советском Союзе в таких продавали чай.

– Терма, пацаны! – воодушевленно закричал Олег. – Мы терма нашли!

– Что такое терма? – спросила Катя.

– Скрытые кем-то из просветленных Лам поучения, которые в нужное время находят его ученики, – пояснил Андрей.

Вася открыл банку, не испытывая волнения – оно улеглось в нем, так как он уже знал свою дальнейшую судьбу. Внутри лежала старая на вид бумага, сложенная конвертиком и перевязанная бечевой. Паломники окружили его, с любопытством ожидая, что Вася откроет письмо. Он развернул листок. Корявыми печатными буквами, будто писал пятилетний ребенок, сверху было написано по-русски: «Тому, кто нашел камень».

Далее следовал текст на тибетском, но Вася почему-то понимал его теперь. Он стал читать вслух, переводя на русский:

«Дорогой ученик! Я – лама Чокле Намгьял, в прошлой твоей жизни обучал тебя медитации здесь, на горе Ти-се. Ты был близок к окончательному постижению. Но однажды во время внутренней коры выпил несвежего ячьего молока, и у тебя прихватило живот. Ты полез на гору, чтобы уединиться, но сорвался и свернул шею. Было очень смешно, ведь от просветления тебя отделял один удар ботинком по голове. Нанести этот удар мог только я. Когда ты снова родился на северо-западе, я кинул тебе кусок священного камня, благословенного Гуру Ринпоче, надеясь, что ты вспомнишь меня и придешь. Я ждал тебя тридцать пять лет. Тело мое состарилось, я не могу больше ждать. Но я спокоен. Красная дакиня показала мне, как ты придешь с пятью верными друзьями, чтобы обойти вокруг священной горы двенадцать внешних и двенадцать внутренних кор. Ты будешь медитировать, где только сможешь, укрепляя своим примером других. И тогда во времена следующего исторического Будды условия вновь сойдутся, и ты встретишь меня. До тех пор иди путем Бодхисаттвы, тренируй сочувствие и практикуй. А ботинок оставь на память».

Вася наклонился, сунул руку под камень и достал старый стоптанный ботинок с тяжелой подошвой и большим каблуком. Он озадаченно посмотрел на него, потом показал своим спутникам. Те закивали, а Андрей, улыбаясь демонической зубастой улыбкой, согнул руку и выставил большой палец. Вася хотел положить ботинок в рюкзак, но вспомнил, что оставил его, когда ушёл искать Бориса. Он расстегнул куртку, сунул ботинок за пазуху, вздохнул, глупо улыбнулся и пошел. Остальные, ничего не понимая, но испытывая общее на всех воодушевление, потянулись за Васей. Андрей, оставшись последним, легко подвинул камень на место, подмигнул горе и стал догонять.

^[1] Тисе (Ти-се) – так в Тибете называется гора Кайлас.
^[2] Слова Готсангпа Гонпо Дорже. Из путеводителя по горе Кайлас «Хрустальное зеркало», взято на сайте.