Литературный журнал

Котов – статный юноша двадцати пяти лет, широкоплечий, с пышной шевелюрой, похожий в профиль на Джованни Какалоковича времен первых концертов – сидел за кухонным столом и с невозмутимым видом пил сваренный матерью кофе.
Мать сидела тут же, напротив, подперев щеку кулаком.
– Сынок…
– Мама, я уже все решил. Передай пряники, пожалуйста.
Мать вздохнула и обернулась, вытянула из хлебницы упаковку пряников, положила перед Котовым. Котов кивнул благодарно и достал один, надкусил.
– А все-таки я не понимаю…
– Мама.
– Могу я высказаться или нет? – взгляд матери стал строже, так она смотрела на Котова в детстве, когда тот отказывался доедать борщ или решал спустя рукава домашние тесты.
– Можешь, конечно.
– Спасибо и на этом, – взгляд снова потеплел, в него вернулась грусть. – Я не понимаю, зачем это вообще тебе надо… Эмиграция, подумать только!
Она всплеснула руками, Котов повел плечом.
В кухне, да и во всей квартире, царила тишина, без единого звука начинал вибрировать и успокаивался холодильник. Слышно было, как по карнизу барабанит дождь. Котов сдвинул пальцем жалюзи, посмотрел равнодушно в заливаемую водой темноту.
– Я сегодня не усну, – вздохнула мать. – Придется пить снотворное.
– Мама, перестань, пожалуйста.
– Я-то перестану, а вот придет сейчас отец… уж он тебе покажет, будь уверен.
Котов отпил кофе, закатал рукав, сделал вид, что рассматривает татуировку на предплечье.
На татуировке был изображен летящий на гусе мальчик. То ли гусь был огромным, то ли мальчик крошечным.
– Я понимаю, ты человек творческий, – заговорила мать ласково. – Со своим взглядом на мир. Но разве нельзя со своим взглядом жить здесь… – она кашлянула и поправилась. – Сейчас?
Котов вздохнул, пятерней зачесал волосы к затылку.
– Мама, я же уже много раз говорил… Пойми ты, что я… ну как в клетке я здесь. Понимаешь, не могу я больше. Как связанный по рукам и ногам!
Он взял еще один пряник, затолкал в рот и замычал:
– Да и не отнохись ты к этому так херьезно! Подумаефь, эмиграция! Не понравитхя – вернухь.
– Вернешься, как же… – отмахнулась мать. – Ты как отец… Как взбредет что в голову…
Она сверкнула глазами.
– А ты вот прямо думаешь, там… тогда… все сидят вот и ждут тебя, да? Ты уж прости, конечно, но кому ты там… тогда… будешь нужен?
Котов закатил глаза.
– Мама, а сейчас я кому нужен?
– Как кому… – растерялась мать. – Мне нужен, папе. Дедушке. Друзьям своим, в конце концов. Яне…
Котов скривился в усмешке.
– Мама, мы расстались с Яной, расстались. Я понимаю, что тебе она нравится, но… расстались мы, все. Финита, – он скрестил руки. – Баста.
Мать дотянулась до плиты, зажгла конфорку под чайником.
– Это меня не касается, – сказала она. – Это ваше дело.
И посмотрела на часы.
– Одиннадцатый час… где же отец…
– А друзья… – продолжил, точно не слышал ее, Котов. – Разве это друзья?.. Нет, они хорошие ребята, но ведь и с ними мы как будто… ну, из разных миров. Один у меня друг был – а вот уехал же, и ничего.
Мать резко повернулась.
– Я вот знала, что этот мальчишка тебя с толку собьет! Он всегда какой-то был… неблагонадежный! А тебе вот надо за ним все повторять, да?
Котов нахмурился.
– Мама, я ни за кем не повторяю, это мое решение!
– Да ты что? А скажи-ка мне… только честно! Да ведь если бы друг твой этот не… эмигрировал, ты бы об этом и не подумал!
– Подумал! – воскликнул Котов. – Я еще раньше, чем он, про это говорить начал! Это я его, если хочешь знать… убедил!
– Ну, – мать опустила руки, – тогда я не знаю, почему его мама ко мне не заявилась с претензиями.
– А она его поддержала!
Мать усмехнулась, погасила конфорку под гудящим чайником.
– Поддержала. Поняла она, что воевать бесполезно, вот что.
– Ну и ты пойми.
Мать посмотрела, прищурившись.
– Ты все-таки так с матерью не разговаривай, хорошо?
Котов стушевался.
– Извини, мам. Я…
– Я, я! – передразнила мать. – У вас вот вечно это «я», «я». Только о себе и думаете.
Посидели с минуту молча.
– Мам, – заговорил Котов как можно миролюбивее. – Да я ведь чувствую, что правильно это. Пойми. Я ж не в мезозой какой-нибудь, не в глушь. Я буду к вам приезжать, вы ко мне…
– Вот еще.
– А потом… Мам, послушай, пожалуйста. Потом я и вас бы туда подтянул. И тебя, и батю, и деда.
Глаза матери округлились.
– Ты смотри только дедушке этого не скажи, он тебя живо в чувство приведет.
– Мам, – улыбнулся Котов. – Я вас всех очень люблю. Но не будьте вы такими… ну что вы, в своих этих каких-то рамках… Время на месте не стоит…
– Время не стоит, а я стою! – с гордостью перебила мать. – Я так воспитана! И тебя так воспитывала, между прочим! У меня вот дом, – она обвела кухню рукой, – семья… Я тут всю жизнь прожила, – она кивнула в сторону окна. – И ты, между прочим, тоже! Я тут в школу ходила, с папой твоим по парку гуляла за руку. А ты мне говоришь…
Глаза у нее покраснели, Котову стало неловко.
– Ну ладно, ладно, мам. Я ж так, к слову… Это ж когда еще будет, чего сейчас спорить… Я вижу так, ты иначе – это же нормально.
– Нормально, – вздохнула мать. – У всех дети как дети, программисты, инженеры… Иркин сын вон, начальник отдела, семья, дети… А твой ровесник!
Котов поперхнулся чаем.
– Мама. Не начинай, пожалуйста, хорошо? Сын твоей Ирки, если уж на то пошло… – он выразительно посмотрел на мать и постучал костяшками пальцев по столешнице. – Кроме циферок своих не видит ничего.
– А это ничего, что ничего! Зато живет как все!
– А я не хочу как все! – начал распаляться Котов. – Я хочу как…
Договорить он не успел. Щелкнул раз, другой замок входной двери, из коридора послышался голос отца:
– А чего у нас свет везде горит?.. О, вижу обувь подростка!
Хлопнул, раскрываясь, зонт, царапнул кончиками спиц по ламинату, отец заглянул в кухню – волосы мокрые, с плеч пальто бегут ручейки – расплылся в улыбке.
– Сын! А чего кислые такие?
Мать склонила голову набок.
– А ты послушай его.
– Мама…
Отец исчез, через секунду появился без пальто – в водолазке под самое горло. Зашел в кухню, потирая руки.
– Льет-то как… – шагнул к плите, снял с кастрюли крышку, кивнул довольно.
– Помой руки, пожалуйста… – попросила мать. – Не над посудой же!
Отец сделал извиняющееся лицо, но руки домыл – вытер полотенцем.
– Я ее и вымою потом, посуду… – заглаживая вину, пообещал он и распахнул холодильник, стал, напевая что-то, изучать полки. – Рассказывайте.
– А что рассказывать… – протянул Котов, не зная, с чего начать. – Уезжаю я…
Отец кивнул, не переставая напевать, потом спросил, глядя на банку с солеными огурцами:
– Куда?
– Ну… – замялся Котов. – Это…
Он кашлянул.
– В двадцать первый! – ответила мать. – У нас опять на повестке дня эмиграция в прошлое!
Отец пожал плечами, отодвинул огурцы и достал из глубины холодильника баночку с паштетом.
– Паштета хочу. Голодный как собака, весь день перед монитором, не обедал даже… – он закрыл холодильник. – Ну и чего вы так драматизируете? Обсуждать можно что угодно.
– А он не обсуждает, – мать поднялась, взяла паштет. – Садись, я сделаю… Он решил!
– Решил, – подтвердил Котов.
– И заявление уже подал!
– Подал.
Лицо отца из устало-безмятежного стало устало-удивленным.
– Пода-ал… – протянул он и сел на свое место, выложил локти на стол. – Реши-ил…
– Угу, – Котов выпрямился, вскинул подбородок.
Отец вздохнул, достал из кармана пластиковый футляр для линз, выложил перед собой. Молча вынул одну за другой линзы из-под век – все восемь, по четыре на глаз – спрятал в футляр. Поморгал, глядя сквозь жалюзи.
– Дай капли, пожалуйста, – попросил он.
Мать отвлеклась от бутербродов, сняла с полки и протянула отцу пузырек.
Отец молча сковырнул с пузырька колпачок, молча закапал в глаза сиреневую жидкость – восстанавливающее. Мать в это время молча нарезала хлеб, размазывала по нему паштет. Котов молча сидел у окна, прислушивался к стуку дождя и думал, что если все опять закончится конфликтом, то оставаться на ночь будет глупо и придется под дождем ехать через весь город к себе.
– Двадцать первый… – вздохнул наконец отец. – Двадцать первый… – он постучал по столешнице пузырьком. – А почему не восемнадцатый? Не пятнадцатый? Не десятый?
– Папа… – начал было Котов.
– Ты ему идей не подавай, – посоветовала мать и водрузила в центр стола блюдо с бутербродами. – Подумает и правда в десятый махнет…
– Мама…
– Да, – согласился отец. – Может и махнуть, – он посмотрел на Котова. – Махнешь?
– Папа.
– Папа, – повторил отец. – Папа. То-то и есть, что я папа.
Он взял бутерброд, стал задумчиво жевать.
– Чай будешь? – спросила мать.
Отец кивнул.
– А ты?
Котов кивнул.
– Был бы я не папа, – продолжил отец, – я бы плюнул и сказал: едь, братец, куда хочешь… Когда хочешь…
Котов засопел недовольно, повел плечами.
– И что вы, – спросил отец у матери, – обсуждали уже?
– Обсуждали, слышать ничего не хочет.
– Слышать ничего не хочет, – покачал головой отец. – Что ж, вполне в его духе.
Он помолчал, съел задумчиво еще один бутерброд.
– А ты мне вот скажи, подросток…
– Я не подросток, папа…
– Для меня подросток. Ты вот мне скажи, подросток, а ты думаешь, тебя там… тогда… вот прямо ждут? Прямо вот сидят и думают: когда же к нам Котов примчится? Жить не можем без Котова. Так, да?
– Я ему говорила, слово в слово.
– Папа.
– Нет, ты мне скажи. Ждут?
Котов поерзал на стуле, подбоченился.
– А может, и ждут.
Отец качнул удивленно головой.
– У него же этот… – пояснила мать. – Из группы их мальчишка – тоже уехал, еще в том году.
– Уехал? – переспросил отец. – Это который с этими… дрэдами?
– Он самый, – кивнула мать.
Отец поиграл задумчиво желваками.
– Где-то я недоработал… – вздохнул он наконец. – Почему сын не с меня пример берет, а…
– Папа, – позвал Котов. – Я ни с кого не беру пример. То есть… По жизни я, конечно, беру пример с тебя, – отец улыбнулся криво, переглянулся с матерью. – Но это только мое решение, ты же знаешь, что я давно об этом думал.
Отец ничего не ответил, смотрел внимательно, чуть склонив голову.
– Знаешь, знаешь, – продолжил Котов. – Это не бзик, не каприз… Это мое сознательное и взвешенное решение, я с ним хожу уже полгода – как раз для того, чтобы… ну, как следует, не сгоряча.
Отец молчал.
– Тебе суп погреть? – шепнула мать.
– Погрей пожалуйста.
– Ты будешь?
– Нет, мам, спасибо.
Отец посидел молча, потом расправил плечи, развел руки в стороны.
– Что тебе сказать? Мою позицию ты знаешь: когда родился, тогда и пригодился.
– Знаю, пап.
– Знаешь, но не разделяешь.
– Ну, не то чтобы… – Котов кашлянул. – Если предположить, что для меня это будет продолжение нынешнего «когда»…
– Попрошу без схоластики! – замахал руками отец. – Без вот этих «ваше позавчера – это мое завтра», «двадцатый после двадцать третьего» и тому подобного. Я тебе о концепции говорю.
– Понимаю, пап.
– Понимаешь… – отец привстал, перехватил у матери тарелку с супом, поставил перед собой. – Спасибо. Понимаешь…
Он зачерпнул суп ложкой, подул, отправил ложку в рот.
– Ух, хорош супец. Зря отказался… – он зачерпнул еще. – А видели, какой ливень? Месячные осадки. Льет и льет, на входе в метро – водопад, дружинники с ведрами бегают.
Котов принял чай, поблагодарил. Мать села напротив, придвинула к центру стола сахарницу. Включила и выключила телевизор – из-за дождя изображение шло рябью, моргало и гнулось – сдвинула жалюзи и сама посмотрела за окно.
Когда супа в тарелке оставалось на несколько ложек, отец сказал, глядя Котову в глаза:
– Сын. Ты пойми, мы с мамой тебе зла не желаем. Но… – он пригладил рукой волосы, такие же густые и вьющиеся, как у Котова, но постриженные значительно короче. – Ты пойми, там же у людей совсем другой менталитет. Не такой как у тебя. Не такой как у нас, – он посмотрел на мать в поисках поддержки. – Не такой, как у… у друзей твоих.
– Нет у меня друзей, папа, приятели одни.
Отец скривился.
– Ну, приятелей. У людей твоего круга. Понимаешь, все другое. Мышление другое, мироощущение другое… На…
– Папа, – остановил отца Котов. – Я как раз думаю, что там… тогда, может быть, и живут люди… моего мышления. Моего круга, если хочешь.
– Может быть… – пробормотал отец. – А может быть, и нет. Стоит ли овчинка выделки? Стоит ли проверять? Не велик ли риск, как по-твоему?
– Стоит! – горячо отозвался Котов. – Не велик! – и заговорил доверительно: – Папа, ты же видишь, что я… ну, не вписываюсь я. Что мне здесь, – он обвел рукой кухню, – все чужое. Занятие мое тут никому не нужно, а там я, кто знает, смогу развернуться…
– Запомни, сын, хобби приносит удовольствие только когда оно именно хобби… – он расправил плечи. – Назначь меня кто сейчас профессиональным игроком в дартс – я же места себе не найду! А в конторе, между задачами, в качестве отвлечения…
Мать кивнула согласно.
– Папа, это не хобби. Не могу я перед мониторами сидеть, поймите. Я руками работать хочу, у меня же руки… – Котов смущенно посмотрел на свои руки. – Ну, золотые, говорят…
Взгляды матери и отца скрестились на руках Котова – точно они и впрямь могли быть сделаны из золота.
– Там такое ценят, пап, – заверил Котов. – То есть… тогда такое ценили, пап. Я и галерею смогу открыть, – отец фыркнул. – Ну или магазинчик какой-нибудь… на крайний случай… А если не получится, – Котов затараторил, обгоняя возражения, – если не получится, ну найду я обычную работу, нормальную. Там… тогда зарплаты выше были, ты же знаешь.
– Зарплаты! – передразнила мать. – Там и налоги выше на порядок!
– Мать права, – подтвердил отец.
– Ну и ладно! – поднял примирительно ладони Котов. – И пусть выше! Я не пропаду!.. Ну мам, пап. Ну не пропаду я, правда, – и он широко улыбнулся, стараясь выглядеть как можно убедительнее.
Отец вернулся к супу. Мать смахнула со скатерти невидимые крошки, отвернулась. Спустя какое-то время сказала:
– Ну хорошо, не слушаешь ты нас, так прислушайся к людям. Соседи, – она показала на стену, – тоже ведь когда-то… уезжали. И что? Тут же обратно примчались, с тех пор носу не показывают.
– Мама, – поджал губы Котов. – Они в двадцатом были. А я в двадцать первый собираюсь. Это совершенно разные эпохи. Вы тогда уж вспомните лучше дядь Колю, с папиной работы.
– Дядь Колю не надо вспоминать, – отрезал отец и поднялся, поставил в раковину пустую тарелку. – Спасибо за суп… У дядь Коли там родственники, недвижимость… Ему было, куда уезжать.
– Ну а родственники! – победно воскликнул Котов. – Когда-то же они вот так, как я… рискнули! А потом видишь, всю семью перетащили, – он выразительно посмотрел на мать, та вздохнула.
– Рискнули, – согласился отец и потер глаза ладонями. – Но там другая ситуация была, не надо сравнивать… А знаешь, сколькие рискнули и… промахнулись? Возвращаются потом, глаза в пол.
– Ну и я вернусь! – обрадовался Котов. – Не буду же я… бомжевать, в самом деле!
– Очень на это надеюсь, – протянул отец и принялся за чай. – Это у тебя там пряники? Передай, будь добр.
– Не волнуйтесь вы, – в который раз расплылся в улыбке Котов. – Уж так все всерьез воспринимаете. Там… тогда свобода была, понимаете? А здесь…
Отец фыркнул.
– Свобода? – переспросил он. – Свободней, чем у нас, места… времени, блин… нет! Поверь моему опыту.
Котов посмотрел спокойно и доброжелательно, но видно было, что он просто не хочет спорить, а то бы…
– Я рад, что мы хотя бы не ругаемся, – подытожил он. – Я пойду к себе, ладно? Голова уже гудит – переливаем из пустого в порожнее.
Отец пожал плечами:
– Свободный человек.
Котов поднялся, поблагодарил мать за угощение, оставил кружку на столе и ушел в комнату, которую мать по привычке называла детской и в которой он, Котов, прожил до самого переезда на съемную квартиру.
«Родители, – думал он, вытягиваясь на диване. – Не поругались, и уже хорошо».
Он вспомнил, какими конфликтами заканчивались прошлые обсуждения – теоретические, тогда еще Котов никуда всерьез уезжать и не собирался. Вспомнил, что раньше вообще они с родителями ругались очень часто. Подумал, что повзрослел – в этом, наверное, дело. Или в том, что родители… стареют понемножку?
«Какой стареют! – мотнул головой Котов. – Мне бы так стареть!»
Он обвел глазами комнату: мониторы в углу, кресло, тяжелый широкий стол с ящиками. Зеркало, помнившее Котова сопляком. Книжный шкаф, торшер, полки… На полках – вырезанные Котовым деревянные фигурки, давнишние, совсем простые, вросшие за долгие годы в интерьер. Кот, свернувшийся калачиком, самолетик с винтом на носу, шея и голова цапли с рыбешкой в клюве… Рыба-кит с щетиной леса на спине. Котов с дивана чувствовал запах древесины, думал о том, что надо собраться и перевезти к родителям что-нибудь из нового, крупногабаритного.
Квартира, которую снимал Котов, была так тесно заставлена деревянными скульптурами, что в нее никого нельзя было привести – Яна вот отказывалась, крутила у виска пальцем – и только сам Котов наощупь, с закрытыми даже глазами мог перемещаться по ней, шурша по полу стружкой.
Хорошо, что хозяину квартиры было не важно, чем Котов в ней занимается – платил бы деньги исправно, а там хоть трава не расти.
Котов поднялся, сунул ноги в тапки, сдвинул в сторону штору и толкнул пластиковую дверь, вышел на крошечный, полукругом, балкончик. Достал из пачки сигарету – обычную, не синтетическую – звякнул крышкой зажигалки – бензиновой, в резьбе и узорах, таких уже не делают.
Шумел, засекал на балкон, царапал Котова. Блестящая и мокрая, точно чернильная, темнота плескалась и пульсировала вокруг, горбилась каштановыми кронами, разъезжалась по сторонам силуэтами домов.
Под фонарями пенились овалы света, захватывали в себя края газонов, дужки ограды, веера широких листьев. На той стороне улицы светилось неоново, гнулось и рябило в дожде крыльцо круглосуточного AR-кафе, Котов отсюда видел, что под козырьком толпится в клубах разноцветного синтетического дыма молодежь. Сквозь шум воды долетал гогот, обрывки слов.
«Весь мир открыт, – попенял Котов мысленно молодежи. – Все времена, все эпохи. А вы сидите тут… как привязанные».
Дверь за спиной скрипнула, и на балкон вышел отец. Котов по привычке накрыл сигарету ладонью.
– Да кури, кури, – обреченно качнул головой отец. – Не маленький уже.
Он стал рядом с Котовым, глубоко втянул ноздрями воздух.
– Хорошо-о…
Увидел в руке Котова зажигалку, попросил посмотреть, поднес к самым глазам.
– Красивая вещь, – кивнул он. – Оттуда?
– Угу.
Зажигалку подарил в прошлый приезд друг – раздобыл где-то на блошином рынке, вручил курящему Котову. Узоры на корпусе складывались в панораму: облака, дужка месяца и летящие стаей птицы.
– Ты пойми, сын, – отец вернул Котову зажигалку. – Ты уже взрослый человек, мы тебя не можем… ну вот прямо останавливать, понимаешь? – отец смахнул с балконных перил крупные прозрачные капли. – Да и не хотим, наверное… Это же твоя жизнь, только ты за нее отвечаешь. Не уедешь, послушаешь нас – а вдруг у тебя что-нибудь тут не сложится? Ты же потом нас первых и обвинишь…
Котов тихонько курил, отворачиваясь, выдыхал дым в сторону.
– Но как любые родители… мы же за тебя просто волнуемся, понимаешь?
– Понимаю, пап.
Отец вздохнул.
– Я ведь в твоем возрасте таким же был. Как чего придет на ум… – отец прислонился спиной к балконной двери. – Горы свернуть…
Котов посмотрел благодарно.
– Но… – отец показал на заливаемую дождем улицу. – Сын, это же родина.
Котов криво усмехнулся, кивнул на AR-кафе.
– Это?
Отец цыкнул досадливо.
– Ерничаешь… Родина – это не… не городская инфраструктура, не пространство как таковое и не время… Родина – это понятие метафизическое, понимаешь?
– Понимаю, пап.
– И я вот, например, себя без родины не представляю. Я ее, прозвучит банально, конечно… но я вот ее просто люблю.
Котов затушил окурок о сгиб мокрых перил, щелчком выбил последние крошки табака, спрятал окурок в карман.
– Я ее тоже люблю, пап, – признался он. – И буду любить, где бы… когда бы ни жил.
Отец вздохнул.
– Пап, ну ты же видишь, что происходит! – не выдержал Котов. – Видишь, куда все… катится!
– Вижу, – согласился отец. – Я ж не слепой. Хотя с этими мониторами… Но… Ты, вместо того, чтобы что-то менять, отворачиваешься и уходишь.
Котов повел досадливо плечами, посмотрел извиняющимся взглядом и закурил еще одну. На миг на балконе запахло бензином.
– Общие слова, – вздохнул отец. – Думаешь, что я лозунгами говорю. А вдруг именно ты вот и должен здесь… сейчас… что-то изменить? Вот ты, Витя Котов, а не кто-либо другой!
Котов улыбнулся, качнул головой.
– Сомневаюсь, пап.
Отец пожал плечами.
– Но шанс-то есть?
Теперь уже Котов пожал плечами.
– Да и охота же тебе, – махнул рукой отец, заговорил веселее. – Столько мороки! Бумажки собирать, язык подтягивать… Переезд, все с нуля… Бррр! – он поежился.
С крыльца AR-кафе скатились двое – оказались под фонарем, в пятне света. Котов увидел, что двое мутузят друг друга – то один окажется сверху, то другой.
– Что там? – спросил отец. – Дерутся, что ли?
– Дерутся, пап.
Отец вздохнул.
К дерущимся под дождь выбежали несколько человек, потащили их в разные стороны. Котов услышал ругательства, различил фуражку охранника. Через несколько секунд пятно света опустело.
– А там, ты думаешь, проблем нет? – спросил отец.
– Есть, конечно!
– Там своих проблем выше крыши.
– Понимаю.
Помолчали.
– Ты подумай, – посоветовал отец. – Подумай. Если решишь, то… – он развел руками. – Ну а что? Мы тебя поддержим, если до дела дойдет, не переживай.
– Дед будет в ярости, – фыркнул Котов.
Отец улыбнулся.
– Деду скажем, что ты в Европу уехал, на заработки.
Он похлопал Котова по плечу.
– Пошли в дом, еще чаю попьешь. А то протянет сейчас… и плакала твоя эмиграция.
Он рассмеялся, но как-то невесело.
– Хорошо, пап, спасибо, – с душой проговорил Котов. – Иди, я через минуту буду.
Отец козырнул согласно, открыл дверь, в проем потянулись увлекаемые ветром шторы.
– Пап, – позвал Котов, когда отец уже занес ногу над порогом.
– Я, – повернулся отец.
Котов сморщил лицо как в детстве и обнял отца, ткнулся скулой в острое плечо.
– Ну все, все… – рассмеялся отец смущенно. – Что за эмоции… Смотри, разуверюсь в твоей взрослости.
Он неуклюже похлопал Котова по спине.
– Еще и с сигаретой! Шторы прожжешь, мать убьет!
Котов, улыбаясь и шмыгая носом, шагнул к перилам, ледяные капли тут же посыпались за шиворот.
– Прости, пап. Я просто… думал, что вообще поругаемся, а тут такое.
– Вот еще, – удивился отец. – С чего нам с тобой ругаться? Не зависай, я чай заварю.
Он подхватил рукой ускользающие шторы и скрылся в комнате, дверь плавно закрылась.
Котов повернулся лицом к улице, затянулся поглубже, выпустил дым из ноздрей.
«Родители», – подумал он.
Он докурил, окурок повторил судьбу предшественника. Котов положил локти на мокрые и холодные перила, всмотрелся в улицу, не замечая того, что волосы становятся мокрыми и тяжелыми, прилипают неприятно к щекам.
«Я уже все решил, – напомнил он сам себе. – Вернуться всегда успею».
И презрительно посмотрел на неоновое крыльцо в клубах разноцветного дыма. В его детстве это было крыльцо кафе-мороженого, с пингвином на круглой вывеске. По выходным маленький Котов ходил в это кафе с родителями, сидел у широкого окна, с видом на каштаны, за круглым музыкальным столиком. Влюбившись впервые всерьез, в четырнадцать, он повел свою избранницу сюда же, есть мороженое.
– Какое прикольное место, – сказала тогда избранница. – Почему я никогда тут не была?
Котов не знал, что ей ответить – не была и не была.