Литературный журнал

Воробушек

Прижимая к груди
недоверчиво бьющееся —
вспоминаю воробушка
из тягучего дачного детства.

В густоте золотисто-пшеничных кудрей
пальцы хотят остаться.
Пахнет грушей, доской и пылью,
южный свет ложится на кожу,
согревая ступни и поджатые пальцы.

Впиваясь нежно в упругие плечи,
вспоминаю воробушка
из отчаянно светлых дней:
грудь трепещет и хочет больше;
каждый вдох — война;
каждый сдвиг — прощание.

Стон — это тоже молчание,
и молчание — робкий трепет.
Ты лежишь так покорно,
не вырываешься.
Прижимать — почти привычно,
и я вспоминаю воробушка —
пернатого нового друга,
который устал бороться,
и детскую нежность,
и мягкость обмякших крыльев,
и тайну вины,
которую знал только я,
Бог,
воробушек

и ты.


Языком оригами
 
Помню, как сияли твои глаза, —
синие горы, надежда и мрамор, —
когда ты складывал Кавасаки.

Подоконник больничного лестничного пролёта.
Мычишь — сочиняешь музыку на ходу.

Горы, долины,
складка от старой складки.
Вывернуть, развернуть.

Первые розы.
Черновик твоей первой маски.

Первый рождественский снег
с недолгой последней встречи.
Вечер, семья, ты играл на гитаре.

И последний кубанский закат.


* * *
Краснодар встречает выбеленной наготой костей
острых рёбер пока ещё редких высоток.
Жилые кубы прячутся в их тени.
А ты так его любишь, горячий и неживой.
Виноградные лозы, матовые от пыли,
прижимаешь к себе и смеёшься.
И хочется плакать от зависти
к чужому любимому дому.
А всё же с тобой
страшно неодиноко.
И даже привычка местных
разойтись по дворам
теперь не имеет значения.

Краснодар баюкает ночным воем оголтелой сирены.
И вот-вот разродится переполненная Кубань.
Мы возьмём поиграться камень
из пасти смешной бродячей собаки
и отдадим —
ведь они дорожат друг другом.
И домой, мимо пока ещё редких огней.
Это первый в десятилетии год,
когда существует ночная прохлада.
И кажется, это последняя жизнь,
когда мы встречаем друг друга.
А так мало встречено,
так мало сказано.
И времени
ещё так мало
мы успели потратить друг с другом.