Литературный журнал
№41
МАР
МАР
Андрей Пермяков – Всё происходит в бетонных кварталах
***
За Казанью станция Лагерная, ежели на Москву,
За Рязанью станция Лагерный, ежели на Москву.
Всё — по Казанскому направлению.
Так и живу.
Становлюсь потихоньку добычею тления,
Однако спасаю лицо.
Думаю, разумеется, доедет ли колесо.
А оно, красноватое, катится, катится.
Жёлтые ценники, чёрная пятница.
Как-нибудь всё уладится.
Может, хоть в этот раз?
Но да: без нас.
Про отношения
Алкоголи — это же как обниматься.
Это большая обменная информация.
Не только чтоб ты ему обо всём этом мире,
а как бы и он о тебе и об твоей КВАртире.
И про количество прожитых как-то не так-то лет.
Небо включает свет, выключает свет.
Пошла тяга, прошла тяга —
свободен, бродяга.
***
Бывают дни, когда совсем неудача
Реальная прям катастрофа, а не в жанре, что «или-или»:
Друг привёз из Аджарии чачу,
Вот эту вот чачу мы случайно разбили.
Делал концерт – ушла половина зала.
И вот на исходе примерно подобного дня
Одноклассница тихо сказала:
«Сегодня можно в меня».
***
Время, когда намечали
Начало и финиш Сибирского тракта,
Время, когда сочиняли
«Общую теорию духа, как чистого акта»,
Время, когда казалось,
Что всё известно и почти всё готово,
Время, когда усталость
Было не более, чем красивое слово.
Время, когда приходили умирать на миру,
Время, когда оживать было слишком рано,
Время, идущее ровно с обоих сторон экрана —
Всё это время закончится на пиру,
Где возлягут Гумилёв и Агранов.
Паутинками на ветру.
Октябрь
Когда в самом начале астрономических сумерек
Мир, и без того лежащий во зле,
Сделался слишком похожим на языческий оберег,
Когда даром сделался город, видимый на Земле,
Когда… ну, да: только в таком неверном контровом свете,
Где даже шуршавый пакетик выглядит странно,
Где небывалые, теневые, златоволосые дети
Оказываются тенями весьма облетевших каштанов,
Вдруг оборачиваешься ниотчего, точно услышал тихое слово
Тихих людей земли и всякого такового.
Главное: всё происходит сугубо в бетонных кварталах
Средних вполне городов — не столичных, не деревенских,
В прочных и долгих суставах
Рифм не мужских и не женских.
Думаешь, это навеки, а оно — не навеки.
Плоское время скользит по скользилкам перил.
Прибывают и убывают разные человеки,
«Осенние сны не сбываются» — это Плутарх говорил.
А что «Всякий влюблённый — солдат», — то жаловался Назон.
Окна пугают людей в традиционном огне.
Осень сама по себе есть сон.
Октябрь — сон во сне.
Обнялись
Вот и доехали, вот и расходимся,
Как не встречались.
Сейчас распогодится,
Будто июль не кончается.
Встретимся лет через восемь
Прекрасные, милые.
Опять станет осень,
Опять будут долгие многие мили.
Сердце моё говорящее,
Ты молодец, ты никогда не шалишь.
Мышь я дрожащая или…
Мышь я дрожащая или…
Мышь я дрожащая или…
Мышь
Домой потянуло
В полузабытых сосисочных, где «Незнакомка» Крамского
обозначает мерцающее присутствие,
ты смотришь в себя, но видишь кого-то другого.
Или себя же, но только опять другого — более лучшего.
Нет, чтобы вот подойти вот к тому человеку, сказать приветы,
разговориться, приврать немножко, дальше ещё немножко.
Хотя и не куришь, спросить сигареты.
Однако глядишь в окошко.
Там речка размером с Яузу, только другая
Ты быстро привык смотреть на реки именно так.
Сылву родную забыл, оставил пределы Пермского Края.
Ну, и дурак.
Обломки и культяпки
не по названию, конечно, но по сути.
Туда приходят Михаил, Алёша, Дима
и прочие роскошнейшие люди.
Се Дима начинает. Ни к селу,
ни к городу, но до чего роскошно!
Как на пластинку ставили иглу:
настолько хорошо, что очень тошно:
«— Она, конечно, говорила «дурачок»,
но так-то говорила, что влюбилась.
Ходила было даж на коньячок,
а платьишко снимать не торопилась...»
Понятное: в строфе опущен мат,
немножечко исправлена ритмичность,
но остаются эонийский лад
и сильно трогальная околичность.
Пребудет много разных разговоров,
уйдёт Димон, появится Олег.
Когда немножко омутнеют взоры,
придёт Василий: дивный человек.
Он врёт как дышит: дышит тяжело,
а врёт легко, ну, правда: врёт, как дышит.
Небыстрый, лысый, выпимший зело,
но слово скажет — небушко услышит.
Не отбывал, а погоняло «Зона».
Двух пальцев нет — но это ничего.
Сплошные песни мёртвого сезона;
сплошные песни мёртвого всего.
В заброшке
Хорошо, когда не плохо.
Хорошо, когда порядок.
Хорошо, когда эпоха
тихо-тихо ходит рядом.
Хорошо в зелёной кеге
дозревает белый квас.
Хорошо когда навеки,
хорошо, когда сейчас.
Хорошо, когда играют
Йозеф-Гайдна у пруда.
Хорошо не умирают
ни за что и никогда.
Повезло, когда прольётся
злое-злое мимо нас.
Хорошо, когда смеётся
злое зло в последний раз.
Хорошо, когда… ну, в общем
хорошо, что хорошо.
Ты ещё тут на денёчек
оставайся. Я пошёл.
Утром
В зеркале-то этот как постарел,
А за зеркалом этот не постарел.
А за зеркалом этот весьма поумнел:
Бодр, зол, смел.
(В смысле символического обмена —
Проще о зеркале, нежели о судьбе.
Летов поёт про Питера Пэна:
Про в небо, стало быть, по трубе).
А этот за зеркалом-то малопьющий,
Собранный, лишнего не говорящий.
В зазеркалье своём неживущий.
По ночам выходящий.
За Казанью станция Лагерная, ежели на Москву,
За Рязанью станция Лагерный, ежели на Москву.
Всё — по Казанскому направлению.
Так и живу.
Становлюсь потихоньку добычею тления,
Однако спасаю лицо.
Думаю, разумеется, доедет ли колесо.
А оно, красноватое, катится, катится.
Жёлтые ценники, чёрная пятница.
Как-нибудь всё уладится.
Может, хоть в этот раз?
Но да: без нас.
Про отношения
Алкоголи — это же как обниматься.
Это большая обменная информация.
Не только чтоб ты ему обо всём этом мире,
а как бы и он о тебе и об твоей КВАртире.
И про количество прожитых как-то не так-то лет.
Небо включает свет, выключает свет.
Пошла тяга, прошла тяга —
свободен, бродяга.
***
Бывают дни, когда совсем неудача
Реальная прям катастрофа, а не в жанре, что «или-или»:
Друг привёз из Аджарии чачу,
Вот эту вот чачу мы случайно разбили.
Делал концерт – ушла половина зала.
И вот на исходе примерно подобного дня
Одноклассница тихо сказала:
«Сегодня можно в меня».
***
Время, когда намечали
Начало и финиш Сибирского тракта,
Время, когда сочиняли
«Общую теорию духа, как чистого акта»,
Время, когда казалось,
Что всё известно и почти всё готово,
Время, когда усталость
Было не более, чем красивое слово.
Время, когда приходили умирать на миру,
Время, когда оживать было слишком рано,
Время, идущее ровно с обоих сторон экрана —
Всё это время закончится на пиру,
Где возлягут Гумилёв и Агранов.
Паутинками на ветру.
Октябрь
Когда в самом начале астрономических сумерек
Мир, и без того лежащий во зле,
Сделался слишком похожим на языческий оберег,
Когда даром сделался город, видимый на Земле,
Когда… ну, да: только в таком неверном контровом свете,
Где даже шуршавый пакетик выглядит странно,
Где небывалые, теневые, златоволосые дети
Оказываются тенями весьма облетевших каштанов,
Вдруг оборачиваешься ниотчего, точно услышал тихое слово
Тихих людей земли и всякого такового.
Главное: всё происходит сугубо в бетонных кварталах
Средних вполне городов — не столичных, не деревенских,
В прочных и долгих суставах
Рифм не мужских и не женских.
Думаешь, это навеки, а оно — не навеки.
Плоское время скользит по скользилкам перил.
Прибывают и убывают разные человеки,
«Осенние сны не сбываются» — это Плутарх говорил.
А что «Всякий влюблённый — солдат», — то жаловался Назон.
Окна пугают людей в традиционном огне.
Осень сама по себе есть сон.
Октябрь — сон во сне.
Обнялись
Вот и доехали, вот и расходимся,
Как не встречались.
Сейчас распогодится,
Будто июль не кончается.
Встретимся лет через восемь
Прекрасные, милые.
Опять станет осень,
Опять будут долгие многие мили.
Сердце моё говорящее,
Ты молодец, ты никогда не шалишь.
Мышь я дрожащая или…
Мышь я дрожащая или…
Мышь я дрожащая или…
Мышь
Домой потянуло
В полузабытых сосисочных, где «Незнакомка» Крамского
обозначает мерцающее присутствие,
ты смотришь в себя, но видишь кого-то другого.
Или себя же, но только опять другого — более лучшего.
Нет, чтобы вот подойти вот к тому человеку, сказать приветы,
разговориться, приврать немножко, дальше ещё немножко.
Хотя и не куришь, спросить сигареты.
Однако глядишь в окошко.
Там речка размером с Яузу, только другая
Ты быстро привык смотреть на реки именно так.
Сылву родную забыл, оставил пределы Пермского Края.
Ну, и дурак.
Обломки и культяпки
Там были девочки: Маруся, Роза, Рая.
(авторов много)
Тут есть кафе «Не проходите мимо» —не по названию, конечно, но по сути.
Туда приходят Михаил, Алёша, Дима
и прочие роскошнейшие люди.
Се Дима начинает. Ни к селу,
ни к городу, но до чего роскошно!
Как на пластинку ставили иглу:
настолько хорошо, что очень тошно:
«— Она, конечно, говорила «дурачок»,
но так-то говорила, что влюбилась.
Ходила было даж на коньячок,
а платьишко снимать не торопилась...»
Понятное: в строфе опущен мат,
немножечко исправлена ритмичность,
но остаются эонийский лад
и сильно трогальная околичность.
Пребудет много разных разговоров,
уйдёт Димон, появится Олег.
Когда немножко омутнеют взоры,
придёт Василий: дивный человек.
Он врёт как дышит: дышит тяжело,
а врёт легко, ну, правда: врёт, как дышит.
Небыстрый, лысый, выпимший зело,
но слово скажет — небушко услышит.
Не отбывал, а погоняло «Зона».
Двух пальцев нет — но это ничего.
Сплошные песни мёртвого сезона;
сплошные песни мёртвого всего.
В заброшке
Хорошо, когда вместе в общении…
Евангелистский гимн
Хорошо, когда не плохо.
Хорошо, когда порядок.
Хорошо, когда эпоха
тихо-тихо ходит рядом.
Хорошо в зелёной кеге
дозревает белый квас.
Хорошо когда навеки,
хорошо, когда сейчас.
Хорошо, когда играют
Йозеф-Гайдна у пруда.
Хорошо не умирают
ни за что и никогда.
Повезло, когда прольётся
злое-злое мимо нас.
Хорошо, когда смеётся
злое зло в последний раз.
Хорошо, когда… ну, в общем
хорошо, что хорошо.
Ты ещё тут на денёчек
оставайся. Я пошёл.
Утром
В зеркале-то этот как постарел,
А за зеркалом этот не постарел.
А за зеркалом этот весьма поумнел:
Бодр, зол, смел.
(В смысле символического обмена —
Проще о зеркале, нежели о судьбе.
Летов поёт про Питера Пэна:
Про в небо, стало быть, по трубе).
А этот за зеркалом-то малопьющий,
Собранный, лишнего не говорящий.
В зазеркалье своём неживущий.
По ночам выходящий.