Литературный журнал
№43
МАЙ
МАЙ
Поймать графомана
Круглый стол
В Липецкой библиотеке «Проспект» состоялся круглый стол на тему «Графомания – тёмная сторона Луны». Ксения Аксёнова, Мария Затонская, Илья Карамышев, Ирина Танунина, Ольга Шурупова обсудили, что такое графомания, является ли она безусловным злом или несёт пользу, может ли она быть объектом литературной критики и как вообще её можно выявить.
Ирина Танунина
драматург и режиссёр, прозаик
Прежде всего определимся с терминами.
Есть литература и есть симуляция литературы. Конечно, есть некая серая зона, т.е. тексты, имеющие признаки и того, и другого, но мы будем говорить о предельных значениях.
Что нужно, чтобы текст мог быть определен как литературное явление? Он должен содержать нечто уникальное, что-то, чего в литературном поле до него не существовало. Подчеркнем: речь не идет о создании нового направления или непревзойденного шедевра. Любой живой текст будет в какой-то мере уникален, скажет что-то, чего не было сказано до него.
Однако это очень непростой критерий. Чтобы им воспользоваться, надо иметь некий внутренний камертон, уметь чувствовать дыхание жизни, кровяной ток, пульсирующий в тексте – или же его отсутствие. А это, увы, не каждому дано, а если не дано (хотя бы в потенции), то и взять негде.
Конечно, оценивать таким образом проще чужие произведения. Но честный художник поневоле приложит этот аршин и к своим. Умение отличать в собственных текстах подлинное от симуляции, живое от мертворожденного и безжалостно ампутировать мертвую ткань свойственно лишь художнику, графоману же неведомо.
Т.е. можно, видимо, сказать, что графоман – это человек, пишущий и публикующий стихи (реже прозу, еще реже пьесы) и претендующий на статус поэта (прозаика, драматурга), но не имеющий представления, что такое, собственно, поэзия (проза, драматургия), не способный отличить живое от мертвого (а точнее, даже не знающий, что бывает живой или мертвый текст) и, следовательно, не способный адекватно оценить ни свой, ни чужой текст. Он на зверином серьезе заявляет, что пишет не хуже Мандельштама (и это не преувеличение, я своими ушами слышала такое заявление), потому что искренне не понимает, в чем тут проблема и не способен понять именно в силу отсутствия внутреннего камертона. Он реально не видит разницы.
Есть литература и есть симуляция литературы. Конечно, есть некая серая зона, т.е. тексты, имеющие признаки и того, и другого, но мы будем говорить о предельных значениях.
Что нужно, чтобы текст мог быть определен как литературное явление? Он должен содержать нечто уникальное, что-то, чего в литературном поле до него не существовало. Подчеркнем: речь не идет о создании нового направления или непревзойденного шедевра. Любой живой текст будет в какой-то мере уникален, скажет что-то, чего не было сказано до него.
Однако это очень непростой критерий. Чтобы им воспользоваться, надо иметь некий внутренний камертон, уметь чувствовать дыхание жизни, кровяной ток, пульсирующий в тексте – или же его отсутствие. А это, увы, не каждому дано, а если не дано (хотя бы в потенции), то и взять негде.
Конечно, оценивать таким образом проще чужие произведения. Но честный художник поневоле приложит этот аршин и к своим. Умение отличать в собственных текстах подлинное от симуляции, живое от мертворожденного и безжалостно ампутировать мертвую ткань свойственно лишь художнику, графоману же неведомо.
Т.е. можно, видимо, сказать, что графоман – это человек, пишущий и публикующий стихи (реже прозу, еще реже пьесы) и претендующий на статус поэта (прозаика, драматурга), но не имеющий представления, что такое, собственно, поэзия (проза, драматургия), не способный отличить живое от мертвого (а точнее, даже не знающий, что бывает живой или мертвый текст) и, следовательно, не способный адекватно оценить ни свой, ни чужой текст. Он на зверином серьезе заявляет, что пишет не хуже Мандельштама (и это не преувеличение, я своими ушами слышала такое заявление), потому что искренне не понимает, в чем тут проблема и не способен понять именно в силу отсутствия внутреннего камертона. Он реально не видит разницы.
Графоман – это человек, пишущий и публикующий стихи и претендующий на статус поэта, но не имеющий представления, что такое, собственно, поэзия, не способный отличить живое от мертвого.
Что касается второй части вопроса, то нет, не все. Во-первых, из числа графоманов следует исключить огромное количество блогеров и копирайтеров, которые просто зарабатывают деньги и не ставят перед собой цели создать художественный текст. Он просто пишут так, как от них ожидает заказчик или их аудитория, при этом даже могут осознавать низкое качество своих писаний. В любом случае эти люди не претендуют быть писателями и как только такое «писательство» перестанет оплачиваться, тут же переключатся на другой способ заработка.
Во-вторых, ведь умение отличать хороший текст от плохого (живое от мертвого) с неба не падает. Оно должно развиться, его нужно воспитать в себе. А это требует времени и усилий, особенно в наше время сбитых ориентиров и размытых критериев.
Как страстно мне хотелось в юности увидеть свои рассказы опубликованными – и как потом я была счастлива, что те рассказы благополучно канули в лету. Думаю, такой опыт есть не только у меня.
Графоманы – безусловное зло или они для чего-то нужны? Если да, то для чего?
Наверное, можно сказать, что графоманы – неизбежное зло. Они были всегда и всегда будут, и всегда их было и будет больше, чем реально талантливых авторов.
Но как у всякого светлого явления всегда есть своя темная сторона, так и наоборот. Если в обществе широко распространено сочинение и чтение якобы стихов (или якобы прозы), значит, есть интерес к литературе, есть потребность выражать себя посредством текста, а самое главное – есть понимание, что такое самовыражение в принципе реально и востребовано, что можно сесть и описать рифмованным столбиком свою несчастную любовь, а кто-то это потом прочтет и даже посочувствует.
Т.е. если вокруг пишут и читают якобы стихи, значит, найдутся и те, кто прочтет настоящие стихи, а потом и напишет. А вот если вокруг никто ничего не читает и тем более не пишет – увы…
Принадлежит ли продукция графоманов области литературы и если да, является ли такая продукция объектом литературной критики?
Продукция графоманов – не живые тексты, а их симуляция. Следовательно, к области литературы как живого процесса они не принадлежат. Однако формально они часто неотличимы от настоящих, по крайней мере диалог с читателем симулируют очень успешно.
Они публикуются, их читают, обсуждают в комментариях, рекомендуют друг другу и т.п. Для огромного количества читателей именно это и есть литература, другой они не знают.
Отсюда вывод: не являясь художественным (литературным) явлением, такие тексты не могут быть объектом литературной критики, но совершенно необходимо внятно и конструктивно определить и разъяснить, почему именно и в силу каких эстетических законов они литературой не являются. Это как раз задача и обязанность критики.
Во-вторых, ведь умение отличать хороший текст от плохого (живое от мертвого) с неба не падает. Оно должно развиться, его нужно воспитать в себе. А это требует времени и усилий, особенно в наше время сбитых ориентиров и размытых критериев.
Как страстно мне хотелось в юности увидеть свои рассказы опубликованными – и как потом я была счастлива, что те рассказы благополучно канули в лету. Думаю, такой опыт есть не только у меня.
Графоманы – безусловное зло или они для чего-то нужны? Если да, то для чего?
Наверное, можно сказать, что графоманы – неизбежное зло. Они были всегда и всегда будут, и всегда их было и будет больше, чем реально талантливых авторов.
Но как у всякого светлого явления всегда есть своя темная сторона, так и наоборот. Если в обществе широко распространено сочинение и чтение якобы стихов (или якобы прозы), значит, есть интерес к литературе, есть потребность выражать себя посредством текста, а самое главное – есть понимание, что такое самовыражение в принципе реально и востребовано, что можно сесть и описать рифмованным столбиком свою несчастную любовь, а кто-то это потом прочтет и даже посочувствует.
Т.е. если вокруг пишут и читают якобы стихи, значит, найдутся и те, кто прочтет настоящие стихи, а потом и напишет. А вот если вокруг никто ничего не читает и тем более не пишет – увы…
Принадлежит ли продукция графоманов области литературы и если да, является ли такая продукция объектом литературной критики?
Продукция графоманов – не живые тексты, а их симуляция. Следовательно, к области литературы как живого процесса они не принадлежат. Однако формально они часто неотличимы от настоящих, по крайней мере диалог с читателем симулируют очень успешно.
Они публикуются, их читают, обсуждают в комментариях, рекомендуют друг другу и т.п. Для огромного количества читателей именно это и есть литература, другой они не знают.
Отсюда вывод: не являясь художественным (литературным) явлением, такие тексты не могут быть объектом литературной критики, но совершенно необходимо внятно и конструктивно определить и разъяснить, почему именно и в силу каких эстетических законов они литературой не являются. Это как раз задача и обязанность критики.
Не являясь художественным явлением, такие тексты не могут быть объектом литературной критики, но совершенно необходимо внятно и конструктивно определить и разъяснить, почему именно и в силу каких эстетических законов они литературой не являются.
Нужны ли механизмы отбора? Если да, какими они могут быть в эпоху интернета?
Механизмы отбора, конечно, нужны. Старые добрые редакция, худсовет и т.п. в новых условиях функциональны только в журналах или издательствах, да и то частенько со скрипом, на просторах же вольного интернета не работают вовсе и работать не будут. Ввести в берега бурный поток малохудожественных писаний возможно лишь с помощью, во-первых, реального, значимого повышения эстетической грамотности и общей культуры среднего читателя, во-вторых, посредством выработки достаточно четких и внятных критериев оценки. А для этого нужна качественная и интересная литературная критика, которая будет формировать вкусы наиболее передовой части читателей, а те, в свою очередь, будут влиять на менее передовых – ну и так далее.
Конечно, графоманы никуда не денутся, они неистребимы и пребудут с нами вечно, однако ограничить их притязания можно и должно. Но пока абсолютное большинство читателей не понимают, что такое литературная критика и зачем она вообще нужна, графоманы будут править бал. И виноват тут отнюдь не читатель.
Механизмы отбора, конечно, нужны. Старые добрые редакция, худсовет и т.п. в новых условиях функциональны только в журналах или издательствах, да и то частенько со скрипом, на просторах же вольного интернета не работают вовсе и работать не будут. Ввести в берега бурный поток малохудожественных писаний возможно лишь с помощью, во-первых, реального, значимого повышения эстетической грамотности и общей культуры среднего читателя, во-вторых, посредством выработки достаточно четких и внятных критериев оценки. А для этого нужна качественная и интересная литературная критика, которая будет формировать вкусы наиболее передовой части читателей, а те, в свою очередь, будут влиять на менее передовых – ну и так далее.
Конечно, графоманы никуда не денутся, они неистребимы и пребудут с нами вечно, однако ограничить их притязания можно и должно. Но пока абсолютное большинство читателей не понимают, что такое литературная критика и зачем она вообще нужна, графоманы будут править бал. И виноват тут отнюдь не читатель.
Илья Карамышев
кандидат философских наук, член Союза писателей России, финалист премии «Слово», лауреат премии Александра Казинцева
Чаще всего слово «графомания» используют в трёх значениях:
1) болезненное состояние автора,
2) совокупность объективно низкопробных текстов или фрагментов текстов,
3) субъективно не импонирующие авторы или тексты.
Я не использую это слово ни в одном из трёх значений, потому что:
1) я не врач, чтобы ставить диагнозы,
2) для обозначения качества текстов есть более точные и негативно не коннотированные термины,
3) кто как обзывается, тот сам так и называется.
Если и использую это слово, то с долькой иронии.
Графоманы – безусловное зло или они для чего-то нужны? Если да, то для чего?
Буду дальше говорить о графомании во втором значении (в первом и третьем не вижу смысла). Нужны ли низкокачественные салаты, автомобили, стулья? Думаю, нет. (Аналогия, конечно, такая себе, но приемлемая).
Принадлежит ли продукция графоманов области литературы, и если да, то является ли такая продукция объектом литературной критики?
Если эта продукция многими обывателями воспринимается как качественная литература, важно показывать, почему это не так.
Нужны ли механизмы отбора? Если да, какими они могут быть в эпоху интернета?
Редакторы издательств и литературных журналов, экспертные советы, определяющие, какие книги закупать в магазины и библиотеки, должны заниматься отбором исключительно качественных произведений.
1) болезненное состояние автора,
2) совокупность объективно низкопробных текстов или фрагментов текстов,
3) субъективно не импонирующие авторы или тексты.
Я не использую это слово ни в одном из трёх значений, потому что:
1) я не врач, чтобы ставить диагнозы,
2) для обозначения качества текстов есть более точные и негативно не коннотированные термины,
3) кто как обзывается, тот сам так и называется.
Если и использую это слово, то с долькой иронии.
Графоманы – безусловное зло или они для чего-то нужны? Если да, то для чего?
Буду дальше говорить о графомании во втором значении (в первом и третьем не вижу смысла). Нужны ли низкокачественные салаты, автомобили, стулья? Думаю, нет. (Аналогия, конечно, такая себе, но приемлемая).
Принадлежит ли продукция графоманов области литературы, и если да, то является ли такая продукция объектом литературной критики?
Если эта продукция многими обывателями воспринимается как качественная литература, важно показывать, почему это не так.
Нужны ли механизмы отбора? Если да, какими они могут быть в эпоху интернета?
Редакторы издательств и литературных журналов, экспертные советы, определяющие, какие книги закупать в магазины и библиотеки, должны заниматься отбором исключительно качественных произведений.
Ксения Аксёнова
кандидат филологических наук, доцент кафедры английского языка ЛГПУ имени Семёнова-Тян-Шанского, член Союза писателей России, поэт и переводчик
Давид Самойлов говорил, что графоман отличается от истинного поэта только тем, что его вдохновение не даёт результатов на бумаге.
Добавлю, что для графомана процесс написания текста зачастую важнее его содержания и качества. При этом т.н. «страсть к многописательству» нередко сочетается с отсутствием критического отношения к своим работам, уверенностью в состоятельности и самостоятельности своего «высказывания».
Однако не всегда низкий уровень текстов связан с графоманией. Авторы, занимающиеся контент-маркетингом или копирайтеры, как правило, не гонятся за «литературным признанием», количество знаков для них куда важнее качества, и они это прекрасно осознают.
Графоманы – безусловное зло или они для чего-то нужны? Если да, то для чего?
Графоманы — не «зло», а естественный элемент литературной экосистемы.
Избыток биомассы в природе необходим для обеспечения слаженной работы её экосистем. В экологии существует правило, согласно которому в процессе передачи энергии по цепям питания около 90% энергии рассеивается, и только 10% переходит на следующий уровень. Это требует значительного «избытка» органического вещества на нижних уровнях. И это тоже эволюционный материал. Как и в природе, в литературе необходим избыток «биомассы», чтобы из нее выкристаллизовывалось нечто уникальное.
Добавлю, что для графомана процесс написания текста зачастую важнее его содержания и качества. При этом т.н. «страсть к многописательству» нередко сочетается с отсутствием критического отношения к своим работам, уверенностью в состоятельности и самостоятельности своего «высказывания».
Однако не всегда низкий уровень текстов связан с графоманией. Авторы, занимающиеся контент-маркетингом или копирайтеры, как правило, не гонятся за «литературным признанием», количество знаков для них куда важнее качества, и они это прекрасно осознают.
Графоманы – безусловное зло или они для чего-то нужны? Если да, то для чего?
Графоманы — не «зло», а естественный элемент литературной экосистемы.
Избыток биомассы в природе необходим для обеспечения слаженной работы её экосистем. В экологии существует правило, согласно которому в процессе передачи энергии по цепям питания около 90% энергии рассеивается, и только 10% переходит на следующий уровень. Это требует значительного «избытка» органического вещества на нижних уровнях. И это тоже эволюционный материал. Как и в природе, в литературе необходим избыток «биомассы», чтобы из нее выкристаллизовывалось нечто уникальное.
В экологии существует правило, согласно которому в процессе передачи энергии по цепям питания около 90% энергии рассеивается, и только 10% переходит на следующий уровень. Это требует значительного «избытка» органического вещества на нижних уровнях. Как и в природе, в литературе необходим избыток «биомассы», чтобы из нее выкристаллизовывалось нечто уникальное.
Более того, в то время, как большие поэты всерьёз берутся за «плуг, переворачивающий время так, что на поверхность выступают бездонные пласты времени, его чернозём», графоманы, сами того не подозревая, к «плугу» не подходят, но становятся «фиксаторами» эпохи, ведь даже нехудожественные, любительские дневники и тексты могут быть интересны исследователям как срез обывательского сознания своего времени.
Принадлежит ли продукция графоманов области литературы, и если да, то является ли такая продукция объектом литературной критики?
Продукция графоманов, с формальной точки зрения, принадлежит к области литературы (как совокупности письменных текстов), но не входит в область «высокой» художественной литературы, поэтому редко становится объектом профессиональной критики, разве что в рамках эссеистики (В. Ходасевич «Ниже нуля» (1936)) или в литературоведческих работах, посвященных графомании как социокультурному феномену, такие тексты могут пристально рассматриваться. Соответственно, графомания исследуется скорее как явление культуры, указывающее на границы литературы, механизмы самореализации и особенности восприятия того или иного текста.
Нужны ли механизмы отбора? Если да, какими они могут быть в эпоху интернета?
Вопрос о механизмах отбора текстов в эпоху интернета, конечно же, актуален в связи с повсеместной девальвацией понятия «публикация». Лайки, дизлайки, репосты, комментарии и возможность «жаловаться» на контент или способствовать его продвижению – всё это создает видимость «фильтров», применяемых широкой аудиторией. Однако экспертная модерация здесь, как правило, не ночевала, простыни её не смяты, поэтому низкокачественные тексты практически не отсеиваются, но напротив, — пользуются спросом и успехом.
Принадлежит ли продукция графоманов области литературы, и если да, то является ли такая продукция объектом литературной критики?
Продукция графоманов, с формальной точки зрения, принадлежит к области литературы (как совокупности письменных текстов), но не входит в область «высокой» художественной литературы, поэтому редко становится объектом профессиональной критики, разве что в рамках эссеистики (В. Ходасевич «Ниже нуля» (1936)) или в литературоведческих работах, посвященных графомании как социокультурному феномену, такие тексты могут пристально рассматриваться. Соответственно, графомания исследуется скорее как явление культуры, указывающее на границы литературы, механизмы самореализации и особенности восприятия того или иного текста.
Нужны ли механизмы отбора? Если да, какими они могут быть в эпоху интернета?
Вопрос о механизмах отбора текстов в эпоху интернета, конечно же, актуален в связи с повсеместной девальвацией понятия «публикация». Лайки, дизлайки, репосты, комментарии и возможность «жаловаться» на контент или способствовать его продвижению – всё это создает видимость «фильтров», применяемых широкой аудиторией. Однако экспертная модерация здесь, как правило, не ночевала, простыни её не смяты, поэтому низкокачественные тексты практически не отсеиваются, но напротив, — пользуются спросом и успехом.
Мария Затонская
поэт, прозаик, литературный критик, главный редактор литературного журнала «Пролиткульт», победитель Международной литературной премии имени И.Ф,Анненского, лауреат премии "Лицей"
Графомания, конечно, это не только низкокачественные тексты, это в целом страсть к письму, влечение, безумие, я обычно не вкладываю в это чего-то негативного. Не безумием ли занимаемся и мы?
Евгений Шварц в своих дневниках вспоминает Чуковского: на столе лежат листы – начало перевода, часть поэмы, редактура, критика, в нём бурлит сила, почти неистовство, писательская мощь, которая выплёскивается то в одно, то в другое произведение. Шварц, в свою очередь, переживал, настоящий ли он – по сравнению с Корней-Иванычем он писал мало и редко. Впрочем, страсть эта у всех выражается по-разному, и это нисколько не говорит о качестве того, что получилось.
Другое дело, что мы, говоря сейчас о графомании, обычно имеем в виду другое – страсть не великую, а бесплодную, «воинствующий дилентатизм», как писал Алексей Алёхин. И в этой беседе будем говорить в таком ключе. Это те, кто в год издаёт по книге, а то и не по одной, и на каждом фестивале норовит вручить её случайно попавшемуся под руку читателю. Человек без слуха, без вкуса и – часто – без совести. То есть не то чтобы это было такое зловредное, по злому умыслу, отсутствие совести, а, скорее, часто неумышленное – когда нет понимания ценностей, то и совесть молчит, не с чем ведь ей ни сверяться, ни конфликтовать.
Евгений Шварц в своих дневниках вспоминает Чуковского: на столе лежат листы – начало перевода, часть поэмы, редактура, критика, в нём бурлит сила, почти неистовство, писательская мощь, которая выплёскивается то в одно, то в другое произведение. Шварц, в свою очередь, переживал, настоящий ли он – по сравнению с Корней-Иванычем он писал мало и редко. Впрочем, страсть эта у всех выражается по-разному, и это нисколько не говорит о качестве того, что получилось.
Другое дело, что мы, говоря сейчас о графомании, обычно имеем в виду другое – страсть не великую, а бесплодную, «воинствующий дилентатизм», как писал Алексей Алёхин. И в этой беседе будем говорить в таком ключе. Это те, кто в год издаёт по книге, а то и не по одной, и на каждом фестивале норовит вручить её случайно попавшемуся под руку читателю. Человек без слуха, без вкуса и – часто – без совести. То есть не то чтобы это было такое зловредное, по злому умыслу, отсутствие совести, а, скорее, часто неумышленное – когда нет понимания ценностей, то и совесть молчит, не с чем ведь ей ни сверяться, ни конфликтовать.
Говоря сейчас о графомании, обычно имеем в виду страсть, но не великую, а бесплодную. Человек без слуха, без вкуса и – часто – без совести. То есть не то чтобы это было такое зловредное, по злому умыслу, отсутствие совести, а, скорее, часто неумышленное – когда нет понимания ценностей, то и совесть молчит, не с чем ведь ей ни сверяться, ни конфликтовать.
Графоманы были всегда, и в этом есть и хорошее: это показывает интерес к языку в обществе в целом. Если каждый третий бросается к «перу» и берётся рифмовать свои впечатления, это значит, что язык важен и литература как феномен также важна. Общество, в котором никто не занимается сочинительством, то есть чем-то бесполезным, а только полезные дела исполняет – картина эта, скорее, ужасает и веет «Эквилибриумом», технократическим тоталитаризмом, победившим материализмом, мир машин из «Терминатора». Так что это наше эстетство, творчество, внимание к внутреннему миру и языку (в удачных и неудачных формах) – и есть проявление живой жизни.
Графомания важна ещё по одной причине. Разве будут организовывать литературный фестиваль для (условно) трёх-четырёх начинающих, но подающих большие надежды авторов (а талант – дело редкое, как всегда)? Другое дело, когда тут и там раздаются голоса множества: мы пишем, послушайте нас, – именно эти множества и поднимают бурление, которое становится литературным процессом и литературной средой, которая уже потом принимает или отсеивает автора по признаку таланта (по крайней мере, хочется верить, что по этому признаку).
Другое дело, что современная ситуация пугает тем, что на вечер замечательного писателя приходят только коллеги-писатели, а на вечера актуальщиков набиваются стадионы и кабаки, публика рукоплещет артистам, похлёбывая горячительное. А первым остаётся заниматься чем-то вроде жречества – в полупустом зале читать друг другу во имя красоты и искусства и надеяться, что время приведёт к ним читателя, с которым им, к сожалению, не удастся встретиться при жизни.
Графомания важна ещё по одной причине. Разве будут организовывать литературный фестиваль для (условно) трёх-четырёх начинающих, но подающих большие надежды авторов (а талант – дело редкое, как всегда)? Другое дело, когда тут и там раздаются голоса множества: мы пишем, послушайте нас, – именно эти множества и поднимают бурление, которое становится литературным процессом и литературной средой, которая уже потом принимает или отсеивает автора по признаку таланта (по крайней мере, хочется верить, что по этому признаку).
Другое дело, что современная ситуация пугает тем, что на вечер замечательного писателя приходят только коллеги-писатели, а на вечера актуальщиков набиваются стадионы и кабаки, публика рукоплещет артистам, похлёбывая горячительное. А первым остаётся заниматься чем-то вроде жречества – в полупустом зале читать друг другу во имя красоты и искусства и надеяться, что время приведёт к ним читателя, с которым им, к сожалению, не удастся встретиться при жизни.
Современная ситуация пугает тем, что на вечер замечательного писателя приходят только коллеги-писатели, а на вечера актуальщиков набиваются стадионы и кабаки.
Горе, когда не успеваешь встретиться с любимым писателем. Не меньшее горе, когда писатель не успевает встретиться с читателем.
Что делать?
Повышать общий уровень культуры. И уровень графомании – семинары, курсы, разборы с экспертами. В конце концов, приятный, ловкий, мастеровитый графоман для кого-то может стать той счастливой первой ступенью к настоящей литературе – чудесному щекотанию в позвоночнике, распиранию в груди, долгой красоте, которая продолжает быть после слов, потому что и была до них.
Что делать?
Повышать общий уровень культуры. И уровень графомании – семинары, курсы, разборы с экспертами. В конце концов, приятный, ловкий, мастеровитый графоман для кого-то может стать той счастливой первой ступенью к настоящей литературе – чудесному щекотанию в позвоночнике, распиранию в груди, долгой красоте, которая продолжает быть после слов, потому что и была до них.
Ольга Шурупова
доктор филологических наук, профессор кафедры английского языка ЛГПУ имени Семёнова-Тян-Шанского
Как говорят психологи, у каждого из нас есть набор психологических защит от стресса и всяких передряг. И самой совершенной защитой, не наносящей нам ущерба, они признают сублимацию – когда человек создает что-то, творит, становится художником и выплескивает в своем творчестве "все, что на сердце". Для человека это хорошо. Но всегда ли хорошо это для окружающих – вопрос. Кто-то становится великим или, по крайней мере, настоящим художником. Кому-то хватает здравого смысла сохранять плоды свой сублимации для себя. А тот, кто переступает грань и пытается навязать их миру, несмотря на то, что плоды незрелы и даже порой несъедобны, - тот и есть графоман.
Графоманию, конечно, сложно признать неким "абсолютным злом", хотя бы потому что эти люди приносят своим творчеством пользу своей собственной психике. Есть в этом некий плюс и для будущих историков: графоманы вносят свою – правда, весьма скромную – лепту в создание некоего " аромата" эпохи, которую потом будут изучать. Мы же сейчас уже не раздражаемся творениями графа Хвостова, а улыбаемся им и даже ценим их как некий анекдот давно ушедшего века. Однако для современников хорошего мало, особенно когда это "творчество", благодаря интернету, проникает повсюду, навязывается, а при сохраняющемся в России подспудном уважении к любому печатному слову (раз написано, опубликовано - значит, это что-то серьезное и заслуживающее внимания), графомания активно идет в массы. Понятно, что не все готовы это читать, но она, к сожалению, находит своего читателя. К тому же авторы часто начинают агрессивно продвигать свои творения в массы, обижаются на критику, горделиво считают себя непогрешимыми и т.д., и вот здесь уже начинается вред и для них самих, и для тех, кому они свое творчество навязывают. Уязвленная гордость – вещь весьма неприятная. Но это зло было, есть и будет – тут мало что можно сделать.
Графоманию, конечно, сложно признать неким "абсолютным злом", хотя бы потому что эти люди приносят своим творчеством пользу своей собственной психике. Есть в этом некий плюс и для будущих историков: графоманы вносят свою – правда, весьма скромную – лепту в создание некоего " аромата" эпохи, которую потом будут изучать. Мы же сейчас уже не раздражаемся творениями графа Хвостова, а улыбаемся им и даже ценим их как некий анекдот давно ушедшего века. Однако для современников хорошего мало, особенно когда это "творчество", благодаря интернету, проникает повсюду, навязывается, а при сохраняющемся в России подспудном уважении к любому печатному слову (раз написано, опубликовано - значит, это что-то серьезное и заслуживающее внимания), графомания активно идет в массы. Понятно, что не все готовы это читать, но она, к сожалению, находит своего читателя. К тому же авторы часто начинают агрессивно продвигать свои творения в массы, обижаются на критику, горделиво считают себя непогрешимыми и т.д., и вот здесь уже начинается вред и для них самих, и для тех, кому они свое творчество навязывают. Уязвленная гордость – вещь весьма неприятная. Но это зло было, есть и будет – тут мало что можно сделать.
Графоманы вносят свою – правда, весьма скромную – лепту в создание некоего "аромата" эпохи, которую потом будут изучать. Мы же сейчас уже не раздражаемся творениями графа Хвостова, а улыбаемся им и даже ценим их как некий анекдот давно ушедшего века.
Графомания принадлежит скорее не к литературе, в которую по крупице отбираются произведения, а к окололитературе, к фону. На этом фоне подлинная литература становится лишь ярче. К сожалению, для большинства это все становится очевидным гораздо позже, с течением времени. Современники же часто критикуют то, что станет настоящей литературой, и превозносят то, что создано по понятным шаблонам – то есть часто как раз то массовое, тиражируемое, что граничит с графоманией. Тем более что коммерсанты обычно находят пути это массовое тиражировать и успешно навязывать и продавать. А вот критик, если он хороший критик, замечает графоманию и имеет право об этом сказать. Так что объектом критики она вполне может быть. Этим объектом может стать вообще любой текст, на который критик счел нужным обратить внимание. Вот писал же Чуковский чудесные, искрометные статьи о массовых поделках своего времени. Многие из этих вещей уже забылись и остаются в памяти кстати лишь благодаря его статьям, в которых как раз отразилась эпоха, со всеми ее достижениями и провалами, со всеми ароматами. Графоманские поделки забываются, а статьи хорошие остались. Так что если критик счел нужным на них обратить внимание и разъяснить нам на их примере, что есть, а что не есть литература, так тем лучше. Вот и они послужили хорошему делу!
И этот механизм одинаково хорош и в эпоху папирусов и глиняных табличек, и в эпоху интернета. Он не подведет. Но над ним каждому из нас надо работать самостоятельно.
И этот механизм одинаково хорош и в эпоху папирусов и глиняных табличек, и в эпоху интернета. Он не подведет. Но над ним каждому из нас надо работать самостоятельно.