Литературный журнал

После безвременного ухода из жизни поэта Елены Жамбаловой (22.09.1986 – 19.07.2025) в прессе и социальных сетях появилось множество прочувствованных откликов-некрологов, одним из лейтмотивов которых стала некая стихийность, спонтанная чувственная природность ее поэтического дара. Это правда, но не вся. Более того, подобные акценты заслоняют бесспорного поэта-профессионала, и в тени остаются сложность, выстроенность, тонкая архитектоника его текстов. Цель этой мини-рецензии – показать, как выбранное стихотворение сделано. И почему оно сработано сложно – не наитием-вдохновением одним.

В контексте ухода поэта из жизни стихотворение "И мама, и муж вдруг..." смотрится завершающим, итоговым. И в посмертных сетевых подборках оно, как правило, последнее, как бы ставящее точку. Но изначально, в журнальной публикации ("Знамя", 2018), оно идет шестнадцатым из двадцати четырех и отмечает скорее не конец, но некий рубеж, переход. Неслучайно в последующих текстах подборки будет много снега, молока и белого, ослепительно белого цвета.

Однако всякий переход свершается болезненно. И потому рассматриваемое нами стихотворение такое "болючее", некомфортное. Важно: оно представлено здесь в журнальной редакции, с авторскими пунктуацией и разбитием на строки.

Собственно, сам текст:

* * *
И мама, и муж вдруг
Выпустили меня из рук
Поверили и разрешили мне,
Перестали глядеть шиншиллами
Сверлить углями
Значение пошло нулями
Линии стали размыты
Зажмите меня сожмите
В кулак снова
Я не готова
Без вас ничего уметь
Свобода смерть.

Журнал "Знамя", 9/2018

Что на поверхности? Стихотворение не разбито на строфы, длина и оркестровка практически каждой строки совершенно разные. Автор воспроизводит через спутанность сознания лирической героини обрушение ее мира. Что, собственно, совпадает со стержневой, проговариваемой темой стихотворения и работает как бы само по себе, за счет смысловой и лексической точности передачи внутренней потерянности, хаоса и распада.

Но есть, как говорится, нюансы.

Стихотворение "И мама, и муж вдруг..." разделено (сознательно, ни один строгий традиционный размер разбивку здесь не диктует) на двенадцать строк, и при этом оно отчетливо трехчастное; каждая из его частей состоит из четырёх строк. Также у каждой из этих трех частей – свои особенности: смысловые, лексические, структурные. И каждая – на своём месте в общей композиции стихотворения.

И мама, и муж вдруг

В начальной строке обращает на себя внимание формально немотивированное появление первого "и", превращение простого соединительного союза в повторяющийся. Можно же было обойтись и без этого удвоения: "Мама и муж вдруг"? Но такой вариант не позволит контрастно выделить главное слово строки – "вдруг". Резкое и стремительное (благодаря односложности и трём согласным подряд), лексическим значением оно, что редкость, совпадает с собственной орфоэпией. К тому же оба его значения здесь уместны, они дополняют друг друга – и "неожиданно, внезапно", и "разом, одновременно". Но если убрать первое "и", в строке останется пять слогов, три из которых – ударные, и ритм строки превратится в галоп. Напротив, приращение союза даёт ей (до этого самого резкого "вдруг") амфибрахиеву размеренность, подчеркнутую неубранной паузой-запятой – таких "оставленных" запятых всего две на стихотворение.


Выпустили меня из рук

Здесь интересно использование автором именно глагола "выпустили", а не "отпустили". Когда лирического героя отпускают (что уже некоторый штамп), это почти всегда ассоциируется со свободой. Отпускают птицу, отпускают любимого человека. Это активный жест, волевой: один отпускает, другой обретает искомую свободу. Не то с глаголом "выпустили", тем более в составе управления. Выпустить из рук – это обронить, потерять, то есть действие непреднамеренное, пассивное. Выпущенное из рук – падает.


Поверили и разрешили мне,

В этой строке наличествует умолчание – неизвестно, что разрешили. Видимо, всё. Тотальное разрешение. В конце строки появляется запятая – во второй и последний раз – как бы разделяя бытование лирической героини на до и после.


Перестали глядеть шиншиллами

Четвертая строка стихотворения построена на неожиданном приеме – сознательном сломе фразеологизма, преобразовании его состава и, как следствие, на придании ему новой актуализации. Обыкновенно такой прием используется для создания юмористического эффекта; здесь, конечно, иначе, но некоторое смягчение, сентиментализация все же происходит. Шиншиллы далеко не волки, как в исходном фразеологизме, да и как бы крепко ни держали бы близкие, сравнивать их с волками – избыточно. Оказывается, пристально следили всё же свои, домашние, теплые. Кстати, Жамбалова точна и аккуратными деталями – глаза у шиншилл темно-карие, как, вероятно, и у бурятских родственников автогероини.

Итак, первая часть стихотворения, его завязка начинается с места в карьер, почти без всяких экспозиций – со слова "вдруг". Она о том, что было непосредственно до момента, когда героиню выпустили из рук. До падения.

Сверлить углями

Стихотворение начинает двоиться. Не в смысле двойничества – приемы, образы сознательно дублируются и повторяются. Второй раз подряд автор использует слом фразеологизма. Причём теперь происходит двойной слом, слом в квадрате: сначала до просто "углей" усекается фразеологизм "глаза-угли"/"глаза как угли" (глаза яркие, выразительные, а возможно, и гневные), затем преобразуется устойчивое выражение "сверлить глазами". Плюс повтор здесь (см. предыдущую строку) и смысловой. И даже детальный: глаза-угли по цветовому спектру – тоже скорее карие. Кроме того, первая строка второй части стихотворения Жамбаловой становится отчетливо короче и стремительнее предыдущих, ее размер стягивается в ямб, уходит лично-глагольная связка, остаётся только инфинитив.


Значение пошло нулями

Снова в строке будто опущено слово, чем подчеркивается неважность уточнений. Значение чего? Всего. Интересно и "переключение" лексики: слова "значение", "нулями" – скорее из области математики или информатики. Мы понимаем: в сознании героини происходит некая расфокусировка, "откат к изначальным настройкам". Обнуление.


Линии стали размыты

Еще одно дублирование – предыдущей строки. Полный параллелизм – и по смыслу, и по умолчаниям (линии чего? всего), и по выбору пласта лексики. Ключевое здесь – "размыты": это и образы размываются, удваиваются, множатся.


Зажмите меня сожмите

Здесь удвоение достигает апогея – переходит на уровень сознательного использования однокоренных, различающихся только префиксами слов. Поскольку в строке пропадают запятые, рассматривать ее исключительно в связке со следующей строкой через анжамбеман – по меньшей мере спорно. Она может существовать (и существует) в том числе и вполне автономно. Её структура – "казнить нельзя помиловать", только от перемены места гипотетической запятой ничего не меняется: мольбы "зажмите меня" и "меня сожмите" в целом равнозначны. Еще бы: два повелительных обрамляют личное.

Вторая часть стихотворения, как водится – кульминация. Под кульминацией часто подразумевают некую высшую точку напряжения в развитии действия; здесь же она – буквально точка минимума. И говорится во второй части о том, что было после падения. Лирическая героиня повторяется, отрицает, заговаривается – образы и приемы двоятся, как двоится в глазах после удара, во время опьянения, сильных нервных потрясений.

В кулак снова

Строка может быть продолжением предыдущей. А может тоже быть автономной, и так как знаки препинания с определенного момента исчезли, ее можно прочесть как призыв героини к самой себе: соберись! В кулак – снова! Хочу, чтоб я-ладонь превратилась в кулак (снова). На такую трактовку указывает и вот что: если б эта строка сопрягалась с предыдущей, уместным был бы скорее предложный падеж: сожмите меня в кулаке. А здесь – винительный или даже устаревший превращательный, транслатив. Впрочем, не исключен и вариант грамматического сбоя, вызванного распадом, спутанностью сознания героини – в семантику стихотворения и его третьей части подобное тоже вполне укладывается. Наконец, нельзя снова не отметить сокращение длины строки, и на этот раз короткие строки будут идти до конца стихотворения.


Я не готова

Тоже короткостопье, и тоже или ажанбеман, или, что страшнее, строка снова автономна и транслирует законченную мысль: "я не готова". Вообще, совсем не готова. Ни к чему.


Без вас ничего уметь

Инерционно ждешь "иметь", но здесь более важное для поэта "уметь". Интересен еще один грамматический сбой – или вариант новой нормы. В русском разговорном языке в последнее десятилетие легитимизовалось оксюморонное словосочетание "без ничего", означающее, строго говоря, собственную противоположность – "без всего". Например, человек вышел из дома без денег (всего) и говорит: я вышел без ничего. Жамбалова как поэт, чуткий к слову, берет это выражение, уже устоявшееся устно, и меняет его падеж с родительного на винительный – ибо если одна форма слова есть, можно создавать и другие. То есть "не готова без вас ничего уметь" означает просто "не готова без вас уметь всё". Уметь хоть что-нибудь в принципе. Или же, если принять версию об автономности строк второй половины стихотворения, перед нами жутковатое, распадающееся на отдельные хрипы говорение: Без вас. Ничего. Уметь.


Свобода смерть.

Заключительная строка – сильнейшая, катарсическая. Ямб, завершающийся единственной на всё стихотворение точкой. Лаконичные и при этом несколько сдвинутые относительно остального стихотворения концовки из одной-двух строк – традиционный приём Жамбаловой; об этом впору писать самостоятельную статью. Наглядный пример – её известное четырехчастное стихотворение "Похороны", где три первые части – сюжетные, каждая – по восемь строк со сквозной рифмовкой, а четвёртая часть – пряморечная частица "на" в значении "возьми", к тому же неизвестно кем произнесенная и непонятно к кому обращенная.

Сильной эту строку делает, помимо прочего, ее графика. Вернее, графика как нуль-прием. Кроме точки, нет знаков препинания. Между свободой и смертью нет запятой – следовательно, это не две обособленные перечисляемые величины. Нет между ними и тире – уходит прямолинейная трактовка "свобода – это смерть". Наконец, нет и примет согласованного приложения – ни в одну сторону ("свобода-смерть"), ни в другую ("свобода Смерть"). В отношениях между свободой и смертью нет объекта и субъекта, однако при этом они как-то связаны между собой. Суперпозиция. Загадка. Поэзия.

Таким образом, заключительная часть стихотворения состоит из коротких, грамматически ломких строк: так стихами выписывают затухание, распад, агонию. Финальная же строка ставит в судьбе лирической героини точку (смерть) – и одновременно многоточие (свобода). А дальше возможно новое начало – о чем косвенно свидетельствуют следующие стихи из подборки в "Знамени" – те самые "белые", "снежные".

У Басё есть хрестоматийное хайку о вороне, и многие помнят наизусть эти простые, наполненные необъяснимой тоской строки. Помнят в переводе или Бальмонта, адаптировавшего хайку под привычный нашему уху двухстопный ямб ("На мертвой ветке / Чернеет ворон. / Осенний вечер."), или Веры Марковой – со слоговой структурой 5-7-5, что ближе к оригиналу по форме ("На голой ветке / Ворон сидит одиноко... / Осенний вечер!"). Конечно, это лишь совпадение, но если изъять из стихотворения Елены Жамбаловой все три строки, написанные ямбом, получится вот что:

Сверлить углями
Я не готова
Свобода смерть.

А если взять три последние строки в отрыве от остального текста, окажется, что их слоговая структура – 5-7-5, и они вполне читаются как законченное произведение:

Я не готова
Без вас ничего уметь
Свобода смерть.

Удивительно. Только традиционного для хайку сезонного маркера (киго) не хватает.

Или – свобода смерть?