Литературный журнал

С некоторых пор Рубанова не пишет рецензий: не видит в том даже антисмысла, как, впрочем, не пишет, в отличие от Коровина, и антистихов – который, в отличие от автора сего, продолжает и продолжает укладывать буквы в столбик. И не лень же! Рубанова «забила» давно, перешагнув через суету сует и томление духа, а вот Коровин, хотя с томлением духа и сует суетой ох как знаком, не перешагнул.

Итогом поэтичного антишага стал томик выбранного с экстравагантным названием «Шестое чу» (на обложке – эскиз Леонардо для «Мадонны в скалах»), куда вошли поэтические тексты Андрея Коровина из книг разных лет: «Поющее дерево», «Пролитое солнце», «Любить дракона», «Детские преступления», «Снебапад», «Кымбер Бымбер», «Голодное ухо. Дневник рисовальщика», «Калимэра. Новые сказки и мифы народов мира», «Кузнечики счастья. Книга любви», а также вирши «Из пропущенной книги», «Стихи мимо книг», а ещё «Стихи Ольге Подъёмщиковой» и «Маленькие поэмы»… Уф. Официальную часть считать закрытой, переход к неофициальной открыть. Мотор!

…

«По Брейгелю, в горах уже зима. / Охотники гуляют от ума. / Сочатся небом вздувшиеся реки. / И на холсте, распятом в облаках, / Рисует Некто с дудочкой в руках / Последнюю мечту о человеке. / Как тонок наст нетронутой любви! / Дыханьем дня его не продави. / Такая тяжесть в воздухе повисла, / Что кажется – вот-вот ударит лёд. / И всё у нас тогда произойдёт. / И ничему уже не будет смысла»[2].

…

– Да ты, батенька, поэт! – проходит рубановская Тень сквозь каменный мешок г-жи Литпроцессии, любящей заживо схоронить кого поталантливей, и едва касается коровинского плеча, а Коровин, не понимая, кто здесь, отмахивается от невидимки. – Кто здесь? – усмехается Тень. – Твой доппельгангер, твой страх, твоя сбежавшая смерть… – и, открывая книжку на одиннадцатой, читает: «ты никогда не говорил мне / в чём я виновен / моих грехов хватит / на концерт Моцарта / или картину Филонова / но в чём конкретно / ты меня обвиняешь…»[2] – Кто здесь? – поэту не по себе, а Тень, перелистывая, уточняет: «мир так устроен / надгробные плиты / лишь двери в другие комнаты / всюду жизнь / особенно там внутри / возле центра земли…» – КТО ЗДЕСЬ? – поэт спит и видит: томик «Шестое чу» открыт на «кто здесь» с престранненьким объявлением (как писал Уэльбек, «Господь, как всегда, избрал свой обычный способ общения – молчание»): «я отправил письмо / знакомой гадалке / но мне ответили / что такой гадалки не существует / а по этому адресу проживает Бог / приёмные дни вторник и пятница  / с трёх до шести…» –  Кажется, опять не успели, – невидимка в маске Натали исчезает,  а поэт Коровин просыпается и мурчит, как рубановский кот: «и пусть русалки вешаются на ветках плакучих ив… хотя повторяется акупунктура дождя… деревья наклоняют свои морды к воде и пьют, как собаки… КТО ЗДЕСЬ?!»

…

Итак, «выбранное» – и к чё… скучное «избранное», если речь о шестом чу!.. Что ж, поехали, Андрей Юрьевич, как литератор с литератором потолкуем, по книжкам – как по нотам, ибо твоё шестое чувство и есть нота. «Стихи Ольге Подъёмщиковой», практически замыкающие «выбранное», – возможно, лучшее из написанного. Не знала личной истории. Вчиталась… Нашла в Сети фотографии… Смахнула, как пишут ярые графоманы, «предательскую слезу». Дело было за полночь, дело было не только в твоих стихах, но, возможно, в них тоже – и, конечно, в собственной памяти, подкинувшей ретро-сюжеты на разрыв аорты (да, моя тоже рвалась, а я вот живу и живу: не дождутся).

…

«как пережить эту осень точнее зиму точнее жизнь /

ты умерла но хоть там-то смотри держись…» –

«меж нами небо застилает лёд /

когда пройдёт по небу ледоход / когда очистит зрение земное / что в небесах увидим мы тогда / какие неземные города / там наша жизнь окажется иною…» –

«и я у смерти времени займу / и мы проснёмся вместе как когда-то».

…

Невозможно «объяснить» утрату, да и не нужно – кому, зачем? Дальше сплошной постмодерн, сорри, но надо же как-то спрятаться от этих всех?.. «Слышишь, опять Персефоны голос? / Тонкий в руках её вьётся волос / жизни твоей, рассечённый Паркой…»[3] – и как удержаться от «Нау», если ТЫ смотрел в эти лица и не мог им простить того, что у них нет ЕЁ и они могут жить?.. – «помню жизнь короткую – как свою / и пока я помню тебя – ты длишься / ты всё реже снишься в своём раю / ты всё реже и реже снишься…».

…

Пора, ты шепчешь в цинковую стену Литпроцессии, сменить тональность! Да-да, сейчас, шепчу в её адский груз-200, просто стихов памяти в «Шестом чу» столько – голова кругом… Перешагнуть без потерь полувековой рубеж немыслимо, невозможно… «что мне ваши слёзы слова молчание пустота / вы мертвее меня говорит его голова / долгие проводы – напрасные слёзы прощайте уже пойду / ухожу не бросайте в меня эту глину вы что в бреду…»[4]. Ты посвящаешь ушедшим вирши, надеясь тайно, быть может, что ТАМ, если допустить, будто ОНО существует, друзья волшебным образом прочтут: «остаётся только верить / что у тех кто ушёл от нас / за пределами времени / там где они сейчас / действительно / всё хорошо…» – мой Условный Агностицизм поджимает губы и выходит вон из дворца. Ему, Условному Агностицизму, хочется пригласить – с корабля на бал – американского классика: если верить добрым феям, очень вредно не ездить на бал, особенно когда ты этого заслуживаешь!.. Итак, «послушайте – когда-то, две жены тому назад, двести пятьдесят тысяч сигарет тому назад, три тысячи литров спиртного тому назад… Тогда, когда все были молоды…»[5]– послушайте же, что писал тогда  Андрей Коровин (в аннотации уточняется, что его вирши переведены не только «на английский, немецкий, португальский и пр.», но и на маратхи. А «любовь» на маратхи «према», на маратхи говорит почти сто миллионов двуногих… Что они знают о любви? Что ты о ней знаешь, Коровин?.. Что знает о ней Рубанова?.. Нет ответа. Только тексты – и в них живут рыбы).

…

[фишка-интермеццо]

А.К.: «они наблюдали за мной / куда бы я ни пошёл / рыбы в аквариуме / гостиницы Которосль / рыбы отличные наблюдатели / если бы они могли разговаривать / ох сколько интересного / они могли рассказать / но меня так просто не проведёшь / я тоже стал наблюдать за ними / и однажды / когда рыбы ничего не подозревали / я увидел как они / целуются / две большие красные рыбы / медленно как подлодки подплыли / и припали друг к другу / большими красными ртами / я остановился как вкопанный / нет так не бывает / и тут откуда-то сверху / раздался голос режиссёра / спасибо стоп снято»[6]

VS

Н.Р.: «а рыба летала, / а рыба была влюблена, / рабыня, белея, / просила немного вина, / расчёска, рисуясь, смеялась над париком, / ребёнок сторукий на тысячу выменял ОМ, / ракетка, ракушкой свернувшись в немую дугу, / взрывалась, / да пела своё «не могу – не могууу», / работка стояла на пальцах, / меняясь в лице – / каретка, креветка, кюретка / сошлись на конце / реченья без нетто и брутто: / где – ты? где – она? – / а рыба летала, / рабыня была влюблена… / парик над расчёской, что ангел, невинненько пал, / ребёнок, отъевшись, на маменьку вывернул кал, / ракушка в ракетку / сквозь ушко прошла на иглу – / на пальцах работку растягивал ком «никому»: / реченье чужое – английский ли, русский (с’моля): / “…а рыба летает, в свободу свою влюблена…”»[7]

[конец фишки-интермеццо]

…

После рыб – что называется, о птичках: будь Рубанова составителем «Шестого чу», она непременно посадила бы коровинскую рукопись на диету (её редакторский скальпель едва ль бы дрогнул) и снизила условный вес с 480-ти страниц, скажем, до 350-ти. Есть тексты, которые действительно запоминаются, а есть некие проходные вещи, неровные, без которых выбранное, оно же избранное, может легко обойтись (у кого, впрочем, нет «проходняка»? даже у раннего Бродского кое-что) – автор нередко не может подойти к созданному в разные годы критически, и потому том разрастается. Это не очень мешает, впрочем, восприятию разноформатных текстов – искренность и музыкальность иных поэтических строк многое скрашивают; есть и условно есенинские мотивы: «…пообтёрлись звёзды залежалые / ты их за бесцветье не кори / словно два философа пижамные / говорят о Боге фонари / верещит берёзовая рощица / стынет в жилах талая вода / у Вивальди музыка закончится / а зима в России никогда».

Позволим же себе этой вечной зимой пригласить читателя на поэтический пир Андрея Коровина, чьи стихи, если кто-то не знает, классно звучат в том числе со сцены и их принимает самая разная публика. В чём секрет их обаяния? Снова и снова – в искренности, в узнаваемом внутреннем свете, несмотря на сквозную (навылет) печаль, в постоянной – вечной? – весне, несмотря на трагизм утрат, на возрождение несмотря ни на что, на любовь к этой живой жизни, хотя порой кажется, что любить её и вовсе не за что, настолько она нелепа. Но вот приходит собака с человеческим лицом. И наша трёхмерка меняется. И меняет её стиходрайв Коровина. Мотор!

…

«собака с человечьим лицом / выходит из подворотни / лижет меня своим языком / мокрым шершавым тоскливым / говорит / забери меня отсюда / мой дорогой человек / буду твоей домашней / твоим домашним / буду хорошей ласковой / совершенно не страшной / что мне говорю с тобой делать / розовая собака / обучить тебя сценречи / технике танца / купить антиблошиный ошейник / о чём будем говорить с тобой / долгими зимними вечерами / я говорит начитанная / даром что и собака / в прошлой жизни была блондинкой / высокой стройной / пила из блюдца / полюбила одного кобеля / волшебника / а он надо мной посмеялся / превратил в собаку / выгнал из дому / нет покоя моей душе / только стихи и спасают / когда голодно и мёрзнут лапы / Мандельштама помню всего / Гумилёва много / Ахматова сестрица моя небесная / лааадно говорю раз Гумилёва / пойдём со мной что ли / розовая собака / там разберёмся»[9].

…

КОНЕЦ ФИЛЬМА

В ролях: Андрей Коровин, Наталья Рубанова

В эпизодах: рыбы, поэты и другие

…

[1] Эссецензия – неологизм Натальи Рубановой, микс эссе + рецензии.
[2] Андрей Коровин. «По Брейгелю: зима».
[3] «Кто здесь» (из книги А. Коровина «Поющее дерево»).
[4] И. А. Бродский. «Памяти Т.Б.».
[5] А. Коровин. «Похороны Севы Шмакова».
[6] К. Воннегут. «Колыбель для кошки».
[7] А. Коровин. «Целующиеся рыбы».
[8] Н. Рубанова. «Рыба-цикл».
[9] А. Коровин. «Собака с человечьим лицом».