Литературный журнал
№46
СЕН
СЕН
Максим Сергеев — Слова на все случаи незнакомства
Книгу петербургского автора Наталии Михайловой «Внешнее сердце» (Издательский центр МВГ, г. Оренбург, 2023. – 124 с.) я читал исключительно в кофейне около Основинского парка города Екатеринбурга каждый вторник и четверг с девяти до девяти сорока пяти утра в течение месяца марта. Этот ритуал, сопровождавшийся кружкой латте, радовал меня и позволял прочувствовать медленное наступление весны.
И так он увлечён этим занятием,
словно исследованием, анализом,
а для простого решения достаточно было бы
сострадания, словно
чуда.
Очень вещественное, даже овеществленное чудо или его ожидание находишь в прозопоэтических стихах Наталии Михайловой. Святая простота обыденности насыщается поэзией живого взгляда и неравнодушия, и тогда рождаются строки, близкие по состоянию духовной лирике:
Эти трое, разливающие водку в девять утра.
Когда они воскреснут?
У храма Анны и Симеона,
в который приезжал президент.
И мне они ближе,
чем машины и радость.
Как будто из Частовы
попали сюда по туннелю,
вырытому в стогу.
Их забытьё
как прозрение о тщете:
мы другие, чем цели.
Мимо, как время, прохожу.
Элементы притчевости, перепады смыслов и переходы между оттенками цвета, как перепады высот на карте, цезуры, в которых развитие сюжета и смыслов происходит без участия букв и пунктуации – всё это порождает особую атмосферу мира автора, в котором живут нищие, старики и старушечки, пассажиры, Сивиллы, случайные прохожие, вороны, бабочки, собаки.
А на другом конце Невы
«Сивилла европейская» –
допустим, старуха –
с Сивиллой Ливийской – допустим, девушкой…
Чуть дальше, без пары, третья – «Сивилла Самосская».
Допустим – я.
Грань между поэзией и прозой размыта. Тексты книги по большей части сюжетны и имеют четкую композицию, но не синтаксическую или композицию поэтической формы, а художественную, изобразительную. Эти стихи создал не писатель, а скорее художник слова. Читателю предлагаются произведения искусства, картины, подсмотренные у жизни, со своей перспективой и углами зрения, состоящие из стихов, не имеющих четкой поэтической формы и просодии. Для характеристики стихов просится метафора: опавшие листья отрывного календаря, где каждый листочек – это встреча лирического героя с чем-то обыденным, но оставляющем в душе автора порез, отрицание, боль или теплоту, радость, свет или и то, и другое одновременно.
Можно смотреть на почки
и плакать.
это слишком пронзительно,
Что всё живо.
Книга состоит из семи частей, озаглавленных римскими цифрами, и составляет седмицу, словно напоминает о сотворении мира и его гармонии. Книга изобилует христианскими образами, отсылками к библейским текстам. Подтверждают это названия стихотворений: «В Адаме», «Преображение», «Помоги мне, Господи», «Боже, как Тебя услышать», «Уверение Фомы (Ин.20, 28)», «Сретение (Лук. 2, 29)», «Сотворил Бог небо и землю», «Я смотрю под ноги на службе», «Я иду в собор» и другие.
Заслуживают отдельного внимания первое стихотворение книги диптих «Поэт» и ключевой тезис книги, и одновременно строчка этого стихотворения: «И Бог по-гречески – «Поэт»». Автор подчеркивает этим текстом и строчкой всю близость внутреннего и внешнего миров, их единства, метафорически подталкивает читателя к осознанию того, почему книга называется «Внешнее сердце». Об этом же, но другими словами – в стихотворении «Сотворил Бог небо и землю»:
Может быть, я –
Его подпись под миром.
…
Может быть, я –
такой последний штрих.
…
Может быть, я –
росчерк поперёк,
который возвращает миру
все возможности начала…
Об этом, но другими словами и в форме констатации в тексте «Хочу, чтобы папа бросил пить водку»:
И какой-то ребёнок верит,
что поэзия всесильна.
Взгляд поэта-ребёнка, или взрослого, не потерявшего видение мира ребёнка, эта наивная глубина мудрости – отличительная особенность поэзии Наталии Михайловой. Такие мирские тексты повторяют или являются отражением лучших традиций раннехристианской гуманистической философии.
Я иду в собор
на золотые шары
через дворы.
Я не вижу крестов,
Я крещусь
на темноту непроглядную…
Но я верю,
что это церковь,
ночью – как утром.
Автор часто прибегает к форме многочастного стихотворения. Причем последняя часть всегда в разы короче, емче и с одной стороны продолжает сюжетную линию, с другой является отдельным коротким самостоятельным поэтическим текстом. Но если бы эта часть не была выделена отдельно, диссонанса бы не возникло. Поэтому такое дробление текста – сознательный литературный прием автора.
1.
На западе, за занавеской
солнце припекает.
Я знаю, оно сядет
ещё правее.
И в ближайшие часа два
Земля одолеет ещё несколько градусов,
а у меня не кружится голова.
2.
Потому что я не вижу
чего-то большого,
или меня ещё не настолько
коснулся космос.
Отдельный пласт стихотворений связан с малой родиной автора – новгородской землей и деревней Частова. Стихи из первой и закольцованные в шестой частях книги во многом посвящены детским воспоминаниям. Очень интересна перекличка в стихотворениях «Свои», «Дом», «В деревне наш дом», «та баня чужая», «Журавль навис» со взглядом на одни и те же события поэта-ребенка и поэта-взрослого.
В деревне наш дом
ели жуки-короеды.
И следы их переселений
были как арабески…
Образ чужого переходящего в общее венчает эту перекличку из детства автора, связывая во едино христианскими (и коммунистическими) соборными ценностями:
колодец очистится
и мы всех пустим.
При этом парадоксально, но это книга о творческом и онтологическом одиночестве:
Столкнулись в дверях.
Человек сказал
то ли «здравствуйте!»,
то ли «прости».
Я подумала, эти слова
на все случаи незнакомства.
Мимолетность гармонии, которая обретается на секунды, мгновения, когда лирическая героиня созерцает слепую девочку в электричке, бескрылую муху, ворону или бабочку, или ещё что-то. Сама возможность этой гармонии и единства со всем живым является очень важным, чем-то фундаментальным для автора, является тем импульсом, позволяющим рождаться стихам. Обретение такой гармонии при чтении стихов, сопричастность ей, послевкусие от мимолетного обретения гармонии – притягивают, облагораживают читателя. Рождается чувство благодарности даже не автору, а миру и его законам, миру, в котором мы живем, умеющему возрождаться, обновляться, рождать новые формы, открытому для любви и радости:
я
БЫЛА несколько секунд
пока я смотрела на бабочку
и вот
меня нет
в ожидании
следующего признака весны.
И так он увлечён этим занятием,
словно исследованием, анализом,
а для простого решения достаточно было бы
сострадания, словно
чуда.
Очень вещественное, даже овеществленное чудо или его ожидание находишь в прозопоэтических стихах Наталии Михайловой. Святая простота обыденности насыщается поэзией живого взгляда и неравнодушия, и тогда рождаются строки, близкие по состоянию духовной лирике:
Эти трое, разливающие водку в девять утра.
Когда они воскреснут?
У храма Анны и Симеона,
в который приезжал президент.
И мне они ближе,
чем машины и радость.
Как будто из Частовы
попали сюда по туннелю,
вырытому в стогу.
Их забытьё
как прозрение о тщете:
мы другие, чем цели.
Мимо, как время, прохожу.
Элементы притчевости, перепады смыслов и переходы между оттенками цвета, как перепады высот на карте, цезуры, в которых развитие сюжета и смыслов происходит без участия букв и пунктуации – всё это порождает особую атмосферу мира автора, в котором живут нищие, старики и старушечки, пассажиры, Сивиллы, случайные прохожие, вороны, бабочки, собаки.
А на другом конце Невы
«Сивилла европейская» –
допустим, старуха –
с Сивиллой Ливийской – допустим, девушкой…
Чуть дальше, без пары, третья – «Сивилла Самосская».
Допустим – я.
Грань между поэзией и прозой размыта. Тексты книги по большей части сюжетны и имеют четкую композицию, но не синтаксическую или композицию поэтической формы, а художественную, изобразительную. Эти стихи создал не писатель, а скорее художник слова. Читателю предлагаются произведения искусства, картины, подсмотренные у жизни, со своей перспективой и углами зрения, состоящие из стихов, не имеющих четкой поэтической формы и просодии. Для характеристики стихов просится метафора: опавшие листья отрывного календаря, где каждый листочек – это встреча лирического героя с чем-то обыденным, но оставляющем в душе автора порез, отрицание, боль или теплоту, радость, свет или и то, и другое одновременно.
Можно смотреть на почки
и плакать.
это слишком пронзительно,
Что всё живо.
Книга состоит из семи частей, озаглавленных римскими цифрами, и составляет седмицу, словно напоминает о сотворении мира и его гармонии. Книга изобилует христианскими образами, отсылками к библейским текстам. Подтверждают это названия стихотворений: «В Адаме», «Преображение», «Помоги мне, Господи», «Боже, как Тебя услышать», «Уверение Фомы (Ин.20, 28)», «Сретение (Лук. 2, 29)», «Сотворил Бог небо и землю», «Я смотрю под ноги на службе», «Я иду в собор» и другие.
Заслуживают отдельного внимания первое стихотворение книги диптих «Поэт» и ключевой тезис книги, и одновременно строчка этого стихотворения: «И Бог по-гречески – «Поэт»». Автор подчеркивает этим текстом и строчкой всю близость внутреннего и внешнего миров, их единства, метафорически подталкивает читателя к осознанию того, почему книга называется «Внешнее сердце». Об этом же, но другими словами – в стихотворении «Сотворил Бог небо и землю»:
Может быть, я –
Его подпись под миром.
…
Может быть, я –
такой последний штрих.
…
Может быть, я –
росчерк поперёк,
который возвращает миру
все возможности начала…
Об этом, но другими словами и в форме констатации в тексте «Хочу, чтобы папа бросил пить водку»:
И какой-то ребёнок верит,
что поэзия всесильна.
Взгляд поэта-ребёнка, или взрослого, не потерявшего видение мира ребёнка, эта наивная глубина мудрости – отличительная особенность поэзии Наталии Михайловой. Такие мирские тексты повторяют или являются отражением лучших традиций раннехристианской гуманистической философии.
Я иду в собор
на золотые шары
через дворы.
Я не вижу крестов,
Я крещусь
на темноту непроглядную…
Но я верю,
что это церковь,
ночью – как утром.
Автор часто прибегает к форме многочастного стихотворения. Причем последняя часть всегда в разы короче, емче и с одной стороны продолжает сюжетную линию, с другой является отдельным коротким самостоятельным поэтическим текстом. Но если бы эта часть не была выделена отдельно, диссонанса бы не возникло. Поэтому такое дробление текста – сознательный литературный прием автора.
1.
На западе, за занавеской
солнце припекает.
Я знаю, оно сядет
ещё правее.
И в ближайшие часа два
Земля одолеет ещё несколько градусов,
а у меня не кружится голова.
2.
Потому что я не вижу
чего-то большого,
или меня ещё не настолько
коснулся космос.
Отдельный пласт стихотворений связан с малой родиной автора – новгородской землей и деревней Частова. Стихи из первой и закольцованные в шестой частях книги во многом посвящены детским воспоминаниям. Очень интересна перекличка в стихотворениях «Свои», «Дом», «В деревне наш дом», «та баня чужая», «Журавль навис» со взглядом на одни и те же события поэта-ребенка и поэта-взрослого.
В деревне наш дом
ели жуки-короеды.
И следы их переселений
были как арабески…
Образ чужого переходящего в общее венчает эту перекличку из детства автора, связывая во едино христианскими (и коммунистическими) соборными ценностями:
колодец очистится
и мы всех пустим.
При этом парадоксально, но это книга о творческом и онтологическом одиночестве:
Столкнулись в дверях.
Человек сказал
то ли «здравствуйте!»,
то ли «прости».
Я подумала, эти слова
на все случаи незнакомства.
Мимолетность гармонии, которая обретается на секунды, мгновения, когда лирическая героиня созерцает слепую девочку в электричке, бескрылую муху, ворону или бабочку, или ещё что-то. Сама возможность этой гармонии и единства со всем живым является очень важным, чем-то фундаментальным для автора, является тем импульсом, позволяющим рождаться стихам. Обретение такой гармонии при чтении стихов, сопричастность ей, послевкусие от мимолетного обретения гармонии – притягивают, облагораживают читателя. Рождается чувство благодарности даже не автору, а миру и его законам, миру, в котором мы живем, умеющему возрождаться, обновляться, рождать новые формы, открытому для любви и радости:
я
БЫЛА несколько секунд
пока я смотрела на бабочку
и вот
меня нет
в ожидании
следующего признака весны.