Литературный журнал

Надя Алексеева как-то неожиданно быстро стала одной из главных звезд Редакции Елены Шубиной. Ее книги активно пиарили и продвигали (впрочем, как и саму писательницу). Вероятнее всего, в ближайшие годы мы увидим произведения Алексеевой в лонг- и шорт-листах различных литпремий. Пока что она лауреатка в основном драматургических конкурсов разной степени важности.

Книга Алексеевой — это попытка написать «большой европейский роман» о релокантах, о тоске, о любви и о театре как метафоре жизни. Однако, при всей амбициозности замысла, результат получился неровным: сильная бытописательная часть соседствует с нарочитой литературностью, а глубокая личная драма тонет в потоке намеренно усложненного повествования.

Роман строится на двучастной структуре. Современная история главной героини Ани, чей брак с Русланом трещит по швам в безликой белградской новостройке, переплетается с ее же литературным трудом — романом о взаимоотношениях Чехова и Ольги Книппер. Эта «матрешка» — рискованный, но интересный ход. Алексеева явно претендует на диалог с классиком (коему и посвящена книга, если верить эпиграфу), пытаясь осмыслить природу женского одиночества и творчества сквозь призму чеховской драматургии. Антон Павлович в ее версии — не просто историческая фигура, а некий вездесущий дух, появляющийся то в облике ялтинского «продавца сюжетов» в желтой майке, то в виде призрака на сцене Белградского театра. Эта игра удается автору лучше всего: сцены в Ялте, описания Белой дачи и творческих терзаний писателя написаны с удивительным тактом и пониманием материала.

Однако, погружаясь в чеховский мир, Алексеева словно забывает, что главная героиня — все же Аня. Ее современная линия страдает от избыточной детализации быта и недостатка внутреннего драматизма. Мы слишком много знаем о том, что она покупает в «Икее» и сколько стоит кофемашина, но слишком мало — о том, что на самом деле происходит в ее душе. Муж Руслан, вокруг которого, казалось бы, строится конфликт, остается плоским и схематичным персонажем, функцией, а не живым человеком. А он, вообще-то, покинул родную страну, возможно, навсегда. Его измена или охлаждение чувствуются, но не переживаются читателем, потому что автор не дает нам ключа к их прошлому. Понятное дело, домысливайте, догадывайтесь — никто ж не ищет легких путей. Но литературный ход в данном случае кажется недоработкой или даже элементарной ленью автора (возможно, сроки сдачи рукописи свою лепту тоже внесли).

Сильной стороной романа, бесспорно, является образ Белграда. Город у Алексеевой — не просто фон, а полноценный участник событий. Дунай, старая крепость Калемегдан, дебаркадеры, пустые набережные, особняк на Таковской, 19 — всё это создает уникальную, меланхоличную и немного тревожную атмосферу. Белград здесь — город, где прошлое (бомбежки, распад Югославии) всегда рядом, оно прячется в стенах Генштаба и в памяти старухи-соседки, потерявшей подругу в войну. Эта историческая память города служит мощным контрапунктом личной драме героини, напоминая о том, что катастрофы бывают разного масштаба.

«А выйдя на крыльцо, увидели преобразившийся Белград. Выпал снег. Желтый от фонарей, он лежал на ступенях, на траве и светлым контуром – на ветках. Крыши машин, сигналящих в пробке на площади, тоже были припорошены», — пишет Алексеева в сцене после театра. Эта краткая зарисовка стоит многих страниц психологических описаний: хрупкость, внезапность и эфемерность счастья переданы здесь через неожиданный снег, который, как и чувства героини, растает к утру.

К сожалению, там, где автор пытается философствовать или вводить мистические элементы (повторяющийся образ человека в желтой майке, возникающий то в Ялте, то в Белграде, то на визаране), магия часто уступает место нарочитой загадочности. Финал с внезапным терактом и гибелью собаки, при всей своей трагичности, кажется механическим способом «закрыть» гештальты героини и сдать вовремя рукопись, а не органичным развитием сюжета. Смерть Ялты, которую Аня подобрала на набережной, должна была стать эмоциональным центром, но из-за обилия событий и мелодраматичности («Под животом Ялты лежал бейджик с фотографией Руслана») она вызывает скорее оторопь, чем катарсис.

Тем не менее, в романе есть удивительные по своей точности наблюдения. Например, сцена в Русском доме, где Аня пытается устроиться на работу, а ей предлагают чистить картошку за 150 евро: «Администраторша удивилась, будто Аня отказывалась от подарка». Или диалог с Марой о деньгах, в котором сквозит вся фальшь и неустроенность эмигрантского существования. Именно в этих бытовых, почти документальных зарисовках Алексеева находит свою настоящую интонацию. Может же.

Отдельного упоминания заслуживает линия с Чеховым и Книппер. Она написана настолько достоверно и изящно, что начинаешь жалеть, что весь роман не посвящен только ей. Сцена, где Ольга гримирует труп бродяги, чтобы выдать его за тело мужа и избежать вскрытия, — это настоящая литературная удача, одновременно жуткая и прекрасная в своей театральности. Алексеева показывает Книппер как великую актрису, которая даже смерть превращает в спектакль. И этот внутренний театр Ольги отзывается в судьбе Ани, которая тоже постоянно играет роль — то жены, то любовницы, то писательницы.

В итоге «Белград» Нади Алексеевой — роман о том, как трудно найти свое место в мире, где всё чужое: язык, квартира, муж, даже собственная жизнь. Это попытка написать о травме эмиграции и травме любви, используя чеховскую оптику. Местами пронзительный, местами — перегруженный деталями, он оставляет странное послевкусие: будто долго бродил по незнакомому городу, видел много интересного, но так и не понял, где же находится твой дом. Как точно подмечено в одном из внутренних монологов героини: «Новый год такая же дрянь, как и старый». И в этой безысходности, в этом тупике, из которого нет выхода, кроме как вперед, — главная, пусть и не самая утешительная, но правда этой книги.

Литература последних лет все чаще обращается к «голосу безмолвствующих», к тем, кто существует на обочине большой жизни, в «нерайонированных» пространствах бывших заводских окраин, полустанков и сёл, поглощаемых свалками. И Анна Шипилова доводит этот интерес до степени хирургического вскрытия, обнажая не просто социальное дно, а саму структуру реальности, в которой человек обречен на выживание, а не на жизнь.

«Скоро Москва» — это железнодорожный рефрен, обещание скорого прибытия в иную, лучшую жизнь. Но для героев Шипиловой этот пункт назначения так и остается миражирующей точкой на горизонте. Они застряли в пересортице, в междумирье, где время течет по своим, искривленным законам. Сама структура сборника — череда коротких, плотно сбитых новелл, населенных десятками персонажей, — создает эффект калейдоскопа, где из осколков чужих судеб складывается тревожная, пульсирующая картина общей судьбы. Здесь нет главного героя, здесь есть герой коллективный — человек из «Шанхая», с гаражной окраины, из деревни Ёлочки, задыхающейся от смрада мусорного полигона.

Шипилова работает с материалом, который большинство авторов предпочитает обходить стороной. Её проза густо населена подростками, примеряющими на себя взрослую жестокость («Линия отрыва»), женщинами, для которых замужество становится либо побегом, либо ловушкой («Рита», «Русалка»), мужчинами, сломанными войной и беспросветностью существования («Урбанист», «Всё вернется»). Она пишет о телесном низе, о физиологии выживания с той же пристальностью, с какой Чехов описывал быт провинции. Но без иронии. У неё свет если и есть, то это либо отсветы пожара, либо тусклое свечение экрана, либо болотные огоньки на свалке.

Ключевой мотив книги — непрерывное, мучительное перемалывание человеческого материала. Люди здесь — расходный ресурс. Их перемалывают заводы, войны, тюрьмы, наркотики, домашнее насилие и, что страшнее всего, равнодушие времени, которое списало их со счетов. В рассказе «Руда» этот мотив достигает апогея: шахты, где добывают сапфиры, становятся прямой метафорой ада, из которого нет выхода. Юймин, спускающаяся в забой, — один из самых пронзительных образов сборника. Её медленное угасание, зафиксированное на ежегодных биометрических снимках, которые рассматривает её брат, вырвавшийся наверх ценой предательства, — это диагноз всей системе существования, где человеческая жизнь стоит меньше, чем горстка минералов.

Мир Анны Шипиловой строится из осязаемых, часто отталкивающих, но всегда предельно точных подробностей: ржавая вода из крана, которая красит занавеску в желтый, раздавленная консервная банка, использованная как пепельница, запах горелого лука и дешевого стирального порошка. Эти детали создают ту самую «атмосферу» (слово, которым один из персонажей безуспешно пытается овладеть на уроке английского), атмосферу тотальной неустроенности и безысходности, где любая попытка вырваться оборачивается либо гибелью, либо превращением в «чужого».

Особого внимания заслуживает язык прозы. Шипилова не стилизует речь своих героев под «народную», она пропускает её через себя, создавая уникальный сплав грубой лексики, канцеляризмов и почти поэтических образов. Её фразы часто рублены, как удары ножа, но в них есть своя, пугающая музыка. «Она носила своё тело как чужое, прислушиваясь к боли в недрах, где когда-то билась жизнь» — это написано не о жертве пыток, а о женщине, чья матка отказывается рожать. И этот контраст между физиологической правдой и почти библейским звучанием создает уникальный эффект.

В рассказе «Второе пришествие» появляется образ памятника, распиленного и сброшенного в реку, а затем вытащенного и вновь установленного дедом-коммунистом. Эта аллегория слишком прозрачна, но Шипилова спасает её от публицистичности горькой иронией финала: дед, установив идола, вскоре погибает, а памятник так и остается стоять «у проходной "ящика"». Прошлое не возвращается, оно лишь отбрасывает тени, в которых удобно прятать настоящее насилие.

«Скоро Москва» — книга о поколении, которое оказалось заложником большой геополитической игры. Её герои не рефлексируют на темы истории и судьбы России, они её проживают своими телами. Война приходит к ним не сводками новостей, а похоронками и похмельными разговорами отцов-ветеранов. Свобода оборачивается для них возможностью умереть или быть проданными. И только в самых последних, самых отчаянных строках пробивается слабый луч надежды — не на спасение, а на то, что у этой боли есть имя и что оно будет кем-то записано. Шипилова этот долг выполнила. Её книга — суровый, бескомпромиссный, но при этом глубоко человечный документ эпохи, который будет читаться и перечитываться, когда утихнут политические страсти, а на месте свалок вырастут новые «образцовые поселения». Потому что настоящая литература начинается там, где заканчивается возможность лгать, и начинается необходимость помнить.

Показательно, как быстро сборник, да и сама автор пропала из информационного поля. Шипилову «отменили», сделали вид, что не было ни её, ни книги. Тем не менее, в нескольких лонгах «Скоро Москва» успела побывать. Любопытно, какая судьба ждет следующую книгу Анны Шипиловой?