Литературный журнал

Дед Егор видел сон: стоял он в темноте и ссал на стену. Мочился так, словно терпел годы. Не мог остановиться. И облегчение не наступало. Весь сон так и простоял — под Луной возле корпуса в пионерском лагере.

Очнулся старик в холодном поту. Полежал неподвижно на спине, чтобы поутихло.

Потолок в паутине. Агафья, жена, уборку начинала с того, что целилась в нее мокрой шваброй, да он не давал. Так и висит паучий дом.

Дед Егор в молодости плел сети с отцом. Был случай: из соседских рыбаков кто-то ножичком раз и почикал его новую снасть, так Егор дрыном навел большого шухера в селе. Сломал штакетник, разбил фонарь, задел чужую курицу насмерть, напугал собак и ребятню. С того раза Егоровы с батькой сети не трогали.

Пусть висит паутина. Говорят, над кроватью — к удаче и крепкому сну.

В комнате предрассветная полутьма. Тикают часы с кукушкой. На стуле у кровати мурчит кот Тимоха, изучая дедовскую седую бороду и жженые от табака усы. Агафья спит рядом, спокойная и беззвучная. Никогда дед Егор не слышал храпа от нее. Что ей снится? Уж точно не сырая стена.

У Агафьи крепкий сон. Белые волосы рассыпались по подушке. Дед осторожно взял прядь в ладонь и погладил. Прильнул, понюхал, закрыв глаза. Потом поднялся, одел старый халат.

Пахло Агафьиным хлебом. Она обычно пекла на три дня вперед, начиная за полночь и до самого петуха (на всё село горланил только один). Потом, вымотавшаяся, до обеда отдыхала.

По центру стола возвышалась накрытая белым полотенцем гора караваев, булок, расстегаев и рыбников. Сбоку лукаво выступал кусочек пирога с брусникой на сметане, случайно оставленный приоткрытым.

Деду Егору почудился аромат лесного ореха: о том, что, когда печётся хлеб, пахнет лещиной, в детстве поведала мать, а он запомнил на всю жизнь.

Ещё тянуло откуда-то гнильцой и землёй с огорода. Ну как же, вот мышка лежит на коврике возле двери: маленькая, чёрная, лапками вверх, с приоткрытым ртом. Кровинка на боку. Как будто спит, только другим сном. Очередное подношение от Тимохи. Кот делает вид, что дремлет, но наблюдает за тем, как старик берет добычу на совок и уносит. Тимоха доволен: накормил хозяина свежим мясом.

Дед Егор вышел в сени, повозился в чулане с лопатой, прикопал тут же мышку. Надо будет незаметно сжечь в печке, пока Тимоха в огороде, чтобы усатый добытчик не расстроился.

В сенях пахло сыростью.

Старик вернулся в дом, пошамкал ртом, делая вид, что доедает грызуна. Погладил кота по затылку, почесал за ухом и под подбородком. Тот задрал голову, чтобы деду было удобнее. Похвалил вслух Тимоху. Агафья не проснулась. Погладил и ее волосы, не касаясь кожи, чтобы не разбудить.



Дед вышел во двор. Серо-молочная дымка по земле. За кустами ирги чернела фронтоном и трубой банька. Тихо. Редко вздрогнет кролик в сарае, зашуршит, дергая лапами. И снова тихо.

Прохлада приятно освежила лицо. Дед Егор с трудом опустился на скамейку под старой вишней. Посидел немного. Покряхтел. Сон не оставлял его, вязкий и неприятный. Стояла пред глазами та сырая стена и моча от нее рикошетила на штаны, но дед Егор ничего не мог поделать. Стену не подвинешь.

Он оглянулся на свой дом — добротный, хоть и старый бревенчатый сруб. Изба досталась ему от родителей. Свой дом не построил — не вышло как-то. Всю жизнь работал каменщиком, ровнял кирпич к кирпичику, стучал кельмой. Выкладывал стены вровень с эпохами: успел маленько застать сталинки, потом хрущевки и брежневки. А теперь, казалось ему, он и сам стал стеной, косой и рыхлой, кладка сыпется от прикосновения, ломаются сухие швы и кружится пыль.

Он вгляделся в мутное окошко. Представил спящую Агафью. Она всегда была рядом, верная и терпеливая.

Всё ушло, все позади. Детство, юность, любовь, работа, дети, внуки…



Старик закурил и прислонился плечом к вишне. Поднялся ветерок. Август выдался холоднее и длиннее, чем обычно. Казалось, что он тянется все лето и весну, а может и дольше.

На крыльцо вышла Агафья, неся подрагивающий в слабых руках круглый поднос. На блюдце с позолоченной каемкой ровно отрезанные ломтики пирога с брусникой, по бокам две кружки. Агафья улыбнулась.

— Замерз? — спросила, подавая чай.

— Замерз, — он удивился, — а ты чего, Агафьюшка? Рано.

— Ничего. Лягу еще.

Она села рядом. Дед Егор стал рассматривать отвисшую мочку уха с растянутой дырочкой, в которую вдета золотая сережка. Пигментные пятна, которые, кажется, он совсем недавно с лёгкостью подсчитывал, теперь во множестве рассыпались по щеке и виску. Он смотрел с любовью и мысленно разглаживал складки на шее. Хотелось их потрогать, как и мягкий морщинистый локоть. Агафья грела руки кружкой с чаем и смотрела в туман.

Так они сидели — молча. За жизнь все переговорили, даже помолчать было некогда. Вот и наверстывали.

Агафья собрала кружки и ушла в дом. Старик остался.



Из тумана возник мальчик лет семи в льняной рубашонке и с голыми дрожащими ногами.

— Дедушка, — пропищал. — Я описался.

Дед Егор уставился на него, словно на привидение.

— Ты кто такой? — пробормотал он.

— Я Егорка, — неуверенно ответил мальчик.

— Егорка? — старик пощупал седую бороду, что-то припоминая или обдумывая.

— У нас таких в селе не водится.

— Водится, — всё еще неуверенно настаивал мальчик.

— Нету!

— Это твоей Агафьи нету. А я есть!

— Да что ты мелешь, шальной!

— Я не шальной.

— Да откуда ты взялся?

— Оттуда, из лагеря, — мальчик указал пальцем в сторону леса. — Я описался и сбежал.

— Нету там сто лет лагеря!

— А я говорю — есть!

— Пойдем у Агафьи спросим.

Дед, потирая затекшую поясницу, поднялся со скамейки под стон суставов и взял мальчика за руку. Ладонь, крохотная и легкая, как пёрышко, утонула в здоровенной дедовой лапе.

— Пойдём, — повторил Егор. — Я тебе покажу, кто есть, а кого нету.

Они взошли на крыльцо: сперва старик, а следом гость. Серые доски заскрипели, прогибаясь под дедовым телом.

— Растрещались, — пожаловался он. — Устали они от меня.

Мальчик бесшумно преодолел пяток ступеней.

— Эх, худоба, — усмехнулся дед Егор.

Они вошли в дом. Метнулось черное пятнышко по полу. Это проснулась мышка.
Дед сел на край кровати и стал разглядывать комнату. Рукой угодил в мокрую простынь. У противоположной стены стояла вторая кровать с белыми спинками из металлической трубы. Отвернувшись, на ней кто-то тонко сопел, с головой укрывшись одеялом. Над кроватью, под самым потолком, пришпиленный булавками к обоям держался постер с надписью «Человек-паук: Нет пути домой».

«Кто-кто спит в моем сне», — подумал старик.

Мальчик сел рядом и дотронулся до пятна, подсыхающего желтым контуром по краям.

— А где сон? — спросил он.

— Вокруг. Все сон. Разве ты не видишь?

Дед Егор взглянул на пластиковый стол. На нем стояла хлебница с прозрачным забралом. Сквозь мутное стекло виднелся тонко нарезанный батон, наполовину съеденный, в мятом разорванном полиэтиленовом мешке. Рядом — плоская проволочная полоска, которой в магазине стягивают пакет, в углу — початая упаковка хлебцев с именем Елизавета. Хотелось бы знать, куда делись тонко нарезанные полбуханки дарницкого. Батон всегда должен быть рядом с буханкой. Как чёрное с белым. Как зебрины полоски. Как добро и зло.

На тумбочке у изголовья кровати стоял коричневый будильник с ушами, хвостом и нарисованными на циферблате кошкиными глазами, зыркающими по сторонам — тик-так.

С выцветшей фотографии в рамке смотрела сквозь клыки грабель веселая грудастая женщина. На заднем плане — недострой из кирпича, из оконного проёма помахивает кельмой каменщик, покачивая газетным корабликом, надетым на голову.