Литературный журнал

«Хотя мальчиками мы были почти неразлучны»... Вертелась эта фраза в голове, не мог вспомнить, откуда. Марк знает, конечно, он всё всегда знает — и цитаты, и авторов. Его голова — сарай изречений, афоризмов, никому не нужного энциклопедического мусора. Он с детства был лучшим в нашем дворе, самым умным, самым начитанным. Нас называли Книгожорами, Марк смеялся: ну, мороженое мы больше «жорим». Но из нас двоих больше книг читал, конечно, он, а я, как ни старался, за ним не поспевал.

Марк. При своём невысоком росте, щупленький, похожий на всклоченную птицу, пахнущий позорным для пацана абрикосовым шампунем, он почему-то магическим образом действовал на всех без исключения девчонок. Не я, спортсмен и капитан школьной волейбольной команды, а он, именно он. Отчего-то любят девчонки разговоры с томной заумью, бесовскую бездну в глазах, негромкий фланелевый голос. Такой, как у Марка.

Красавица Ева тоже не устояла. Та, без которой я не мог дышать.

Я взглянул в агатовую тишину его зрачков и увидел в них страх.

— Марк? Ты слышишь меня?

Он чуть заметно кивнул.

Операционная сестра включила лампу, десять фасеточных глаз залили пространство белым холодным светом, и он сощурился — беспомощно, трогательно. Его палец с серым напёрстком пульсоксиметра дрогнул, колыхнулись щупальца аппаратуры.

— Всё ведь будет хорошо?

Я поправил свою голубую маску-намордник, стараясь отогнать мысли о нашем прошлом, о юности, о дружбе. ...Хотя мальчиками мы были почти неразлучны... Чья же это фраза? Марк должен знать, он же всё знает.

Я шагнул к операционному столу, держа руки в перчатках вверх. Какая дивная поза. Будто сдаюсь врагу.

Сдаюсь. Врагу.

Сейчас ему дадут наркоз.

— Ну же, дружище, выше нос, — я не узнал собственный голос. — Операция плёвая. Я такие пачками делаю. Не бойся!

Марк взглянул на меня. Полоснул по моим щекам чёрными глазами, от уха до уха, и я вздрогнул, как от пореза. Будто не он, а я сейчас распят на операционном столе.

— Ева...

— Твоя жёнушка ждёт в холле. Ну же, отставить панику!

Подошла сестра, похлопала его по руке и впустила стальное жало в сизую ленточку вены. Его глаза были прикрыты, и я знал: в это момент он молится своему богу.

Его бог не поможет ему. В операционной я работаю за всех богов.

— Ну вот, — заворковала сестра. — Сейчас заснёшь. А проснёшься, и всё будет уже сделано.

Он разжал сомкнутые губы, хотел что-то произнести, но звук умер на излёте. Я наклонился к нему.

— Хочешь поговорить? У тебя есть пара минут, это уйма времени на неспешный разговор, приятель. После начнутся мультики.

Марк улыбнулся.

— Я давно хотел сказать тебе, — выдавил он, и мне показалось, что слова вылетают у него откуда-то из утробы.

— Что ты хотел сказать?

Две минуты. Какая разница, что он сейчас произнесёт? Попросит позаботится о Еве, если вдруг что пойдёт не так? Я и без его напутствий о ней позабочусь. Ева ждёт меня в холле. Меня, а не его. В багажнике моей машины лежит её чемодан. И после успешной операции мы отправимся к морю. Вдвоём. Хирург в отпуске, дозвониться сложно. Уже потом мне сообщат, что неожиданно пациент умер, но это будет уже не моя смена. «Мы сделали всё, что смогли».

Я взглянул на него. Я точно знаю, где провести скальпелем, и что вколоть для поддержания сердца, чтобы оно билось столько, сколько нужно мне. Мне и Еве.
— Что, дружище? Что ты хотел мне сказать?

Он снова улыбнулся одними глазами и тихо, с хрипом выдохнул:

— Хотя мальчиками мы были почти неразлучны, я, по правде сказать, мало знал о тебе...

Его голос потонул в слишком громких ударах моего сердца. Я увидел, как зрачки его медленно уплыли за полуприкрытые смуглые веки, оставив узкую полоску бело-голубого глазного яблока.

И тут я вспомнил, откуда эта цитата.