Литературный журнал
№40
ФЕВ
ФЕВ
Сергей Золотарёв – Пограничное состояние
О книге стихов «Умножить на десять» Дмитрия Тонконогого (М., Пироскаф, 2025)
Там чудеса…
Пушкина. Коротеньким эпиграфом к Книге.
Если предположить, что бога нет, что живой мир во всем его неистощимом разнообразии появился из удивительного стечения обстоятельств, в результате случая с вероятностью ноль, то что это как не чудо? А чудо – это Бог!
Примерно в таком ключе развивается поэтическая жизнь в этой книге стихотворений. Умно жить на десять. А умирать придется на все сто.
А начать бы хотел с поливальных машин.
Почему? Я не знаю конкретных причин.
Вероятно, их просто люблю.
У поэта Дьячкова есть где-то строка,
там грибник обнимает грибы за бока,
а кончается чем-то другим.
А ведь он и точнее, и лучше меня,
потому его тщательно носит земля,
а меня не всегда, не везде.
Мне бы только границу скорее пройти…
(Граница)
И граница это особенная.
Книга по объему небольшая. Тонкая.
И, кажется, продолжает истончаться, словно имеет самоуничтожающиеся страницы.
«Умножить на десять» – на самом деле попытка как-то остановить исчезновение.
Попробую пояснить.
Кажется, лирический герой, чувствуя свою непрочность, неукорененность в мире, пытается за счет географических названий, бытовых подробностей, размещения гостей в пансионатах и «чтения стихов Натана Злотникова» некоторым образом привязаться к местности своей души.
Вот только материальное и вещное в книге имеет свойство пропадать, растворяться.
Я же бессрочную службу тяну,
не представляя границы длину.
Меня записали в скрижаль блокпостов.
Виновен, причастен к подрыву основ.
Не устранён, не посажен в тюрьму.
И не привязан уже ни к чему.
(Граница)
А исчезающее, напротив, умножаться.
Как трудно одной проживать на свете,
где прививка от ничего и та стоит десять.
Умножить на десять — получается сто.
Ровно на эту цифру её и не любит никто.
А любить-то за что? Недоумевает продавщица
магазина шаговой доступности.
До которого, если считать в лицах,
встреченных по пути, тысяча двести лет
плюс шестьдесят отставного полковника
с усами, что две валторны, и шнобелем, что кларнет.
(Арифметика)
Неуловимое, мерцательное, незримое, нефиксируемое.
Кто этот третий,
что фотографирует влюблённые пары
на берегах голубых озёр?
(Жизнь с Эстер)
И именно его предстоит зафиксировать.
Тема книги – исчезновение. Прямо заявленное в первом стихотворении.
И исчезла. Дело к ночи.
Муза белая, как мел.
Хорошо, что жизнь короче,
чем бы ты её хотел.
(Человек в пустыне – птица)
И неслышно исчезла. На стуле забыла
железную куклу, одетую в чёрную бахрому.
Как последнюю силу.
(Лавальер)
И так далее…
Зрение у Тонконогого – очень важный элемент выравнивания ландшафта.
Человек в пустыне — птица,
зренье острое дано,
но оно не пригодится,
потому что всё — равно.
(Человек в пустыне – птица)
И видно с холма, как, пугаясь своей черноты,
отступает на пару шагов холодное, липкое море.
Граковский вальсирует, держит дрова, как мечты.
И обрывает историю.
(Кинотеатр Сахалин)
Оптики – фотоаппаратов, телескопов, «камер увеличительных глаз» – в этой книге в достатке. В конце мы еще вернемся к этому ее качеству. Но пока:
Я видел мертвого Каддафи,
А он меня не видел, нет.
(Мой одноклассник служит в мафии)
Попробуем выяснить, куда всё исчезает. Или не исчезает, а просто хорошо спрятано?
..если вычесть её из меня, то останется всё при мне.
(Классификация)
Вот 9-е по счету стихотворение «Имя». Снова пограничник.
Маршрут построен. Сердце в норме.
Вот пограничник ходит в форме,
горят стигматы на плечах,
подвижен в членах, скуп в речах.
(Имя)
Что-то часто наш герой пересекает границу.
Совершенно конкретные места – Кострома, Тверь, Касабланка, Тверская улица в Москве – являются отправными точками.
Как и аэропорт Шереметьево, кинотеатр Сахалин, отдел «Фото» районного универмага, бишкекский рынок Дордой – собственно, местами пересечения границы.
Интересно, сколько в книге имен собственных? Я сосчитал. 64 имени и наименований на 15 стихотворений.
Стихотворение моё хромое,
чтобы не слиться с другими,
возьми её имя.
(Лавальер)
Возможно ли, что контрабандист Тонконогов перевозит через грань (границу) исчезновения – имена, чтобы дать их будущей родине?
Кстати, исчезновение – вовсе не означает потери. Потерь в ходе проведения операции нет вовсе. Всё, проходя через сердечную погранзону, просто растворяется в воздухе,
Как небо еще не наставшего Петрограда.
(«В Костроме. В музее висит картина…»)
В «мошеннической» схеме Тонконогова большую роль играют ирония, самоирония, абсурд. Главное – отвлечь внимание от основного.
И добро бы мы нашли эту родину души, эту «землю Санникова», в единственном стихотворении, где дело заканчивается не исчезновением, но приобретением:
Матушка Феодосия — ключница монастыря
разглядела во мне святого Амвросия
и неверного упыря.
Нет креста на тебе, но ты светишься изнутри.
Да хранят тебя Линь и Лань.
И Лунь, чёрт тебя побери.
И, навеки прищурив клюнутый беркутом глаз,
отворила мне райскую дверцу,
где есть электричество, газ.
(Классификация)
Но и это не конечная инстанция.
Сам герой не ищет Шамбалы. Он всего лишь сталкер – перевозчик (переводчик) на тот берег. Доставляющий готовое исчезнуть.
В книге много сдваиваний и перекличек. Она начинается птицей и заканчивается птицей. Матушка Феодосия еще помнит Феодосию Морозову. Коты и собаки ходят от стихотворения к стихотворению, клянча нашего понимания.
Может даже и Ной, берущий всех по паре, то есть в рифму. Ведь рифма – единственное, что необходимо для продолжении рода.
А везомые контрабандой, спрятанные в камере сердца, имена собственные – понадобятся в раю для раздачи их новым обладателям.
Но, сдается, дело еще запутаннее.
Мы имеем дело с утечкой в обе стороны. Так, шинель ходит Гоголем, а файл «без имени 1» именуется Умой. Пляска носит имя святого Витта, бабушки умирают в бабочку, которая зовется звездой.
Сегодня Эстер умерла.
Лежит, завёрнутая в носовой платок.
Над нею порхает серьёзный бабочкин бог,
поёт маленькую молитву,
обращённую к себе самому.
Но я её не пойму.
(Жизнь с Эстер)
Граница на то и на замке, что у нее две медали. И если тайное становится явным с одной стороны, то явное может сделаться тайным с другой.
Автор тихонько везет на ту сторону имя, присваивает его новому объекту, а в ответ получает в качестве благодарности нечто большее.
Тонконогову как-то удалось протащить в свою камерную книгу самоназвания вещей с обратной стороны смысла. Сколько имен собственных видятся здесь именно собственными именами предметов! Мы чувствует, что за каждым наименованием скрывается духовный объект, вывезенный с того берега.
Жил на свете совсем один
похожий на черепашку немолодой Ильин.
И расскажет Ильин, используя рифмы простые,
как тащил товарняк за собою вагоны пустые,
как красиво ушла, безвозвратно, нечестно,
женщина сердца из этого текста.
(Подлинная жизнь переводчика Ильина)
Тут вообще прямо в названии все сказано. И про подлинную жизнь и про переводчика (или перевозчика).
Имя, произнесенное на этой стороне, подобно разгонной частице в коллайдере выбивает из объекта признание – рождая таким образом самоназвание, которое автор расшифровывает на этом берегу уже как новый элемент смысла.
Вот несколько примеров.
И дева, белоснежная, как простыня,
отлетает в немыслимые ебеня,
пока не выстрелит тостер,
подключённый к утренним облакам,
к электрическим их бокам.
(Жизнь с Эстер)
Они вываливаются из кустов
с расцарапанными носами.
Хищно озираясь, перебегают овраг,
кричат: не следите за нами.
Иначе никак.
(Жизнь с Эстер)
есть на свете волшебный цветок такой,
расчётное время прибытия до цветка
мы не знаем пока.
(Жизнь с Эстер)
Духовные объекты эти женского рода. И видит их только тот, кто сам невидим.
Вот потому мне и кажется, что я остался один.
(Все говорят, и я говорю)
Творчество вообще имеет прямое отношение к инстинкту самосохранения. Оставить по себе память, чтобы продолжиться в вечности – подсознательный посыл исчезающего человека.
Оптика – то, что остается здесь.
Юозас Будрайтис
фотографирует снег
Оптика, микросхемы — всего этого и не надо,
если ты посреди снегопада.
Достаточно лишь моргнуть,
и попробуй забудь.
Лишнее потом удаляется.
Всё, что кажется снегом, но им не является.
Дома, деревья, кривые дороги,
зимние неопрятные травы
и люди, которые, казалось бы, имеют право
дополнять такие пейзажи.
Но нет. И они не нужны даже.
Юозас не виден со всех сторон света,
его не видит и стихотворение это.
В литовском снеге исчезают любые следы.
К чему торопиться?
Мгновенье — и вылетит птица
из белой его бороды.
Пушкин знал: там – чудеса!
Пушкина. Коротеньким эпиграфом к Книге.
Если предположить, что бога нет, что живой мир во всем его неистощимом разнообразии появился из удивительного стечения обстоятельств, в результате случая с вероятностью ноль, то что это как не чудо? А чудо – это Бог!
Примерно в таком ключе развивается поэтическая жизнь в этой книге стихотворений. Умно жить на десять. А умирать придется на все сто.
А начать бы хотел с поливальных машин.
Почему? Я не знаю конкретных причин.
Вероятно, их просто люблю.
У поэта Дьячкова есть где-то строка,
там грибник обнимает грибы за бока,
а кончается чем-то другим.
А ведь он и точнее, и лучше меня,
потому его тщательно носит земля,
а меня не всегда, не везде.
Мне бы только границу скорее пройти…
(Граница)
И граница это особенная.
Книга по объему небольшая. Тонкая.
И, кажется, продолжает истончаться, словно имеет самоуничтожающиеся страницы.
«Умножить на десять» – на самом деле попытка как-то остановить исчезновение.
Попробую пояснить.
Кажется, лирический герой, чувствуя свою непрочность, неукорененность в мире, пытается за счет географических названий, бытовых подробностей, размещения гостей в пансионатах и «чтения стихов Натана Злотникова» некоторым образом привязаться к местности своей души.
Вот только материальное и вещное в книге имеет свойство пропадать, растворяться.
Я же бессрочную службу тяну,
не представляя границы длину.
Меня записали в скрижаль блокпостов.
Виновен, причастен к подрыву основ.
Не устранён, не посажен в тюрьму.
И не привязан уже ни к чему.
(Граница)
А исчезающее, напротив, умножаться.
Как трудно одной проживать на свете,
где прививка от ничего и та стоит десять.
Умножить на десять — получается сто.
Ровно на эту цифру её и не любит никто.
А любить-то за что? Недоумевает продавщица
магазина шаговой доступности.
До которого, если считать в лицах,
встреченных по пути, тысяча двести лет
плюс шестьдесят отставного полковника
с усами, что две валторны, и шнобелем, что кларнет.
(Арифметика)
Неуловимое, мерцательное, незримое, нефиксируемое.
Кто этот третий,
что фотографирует влюблённые пары
на берегах голубых озёр?
(Жизнь с Эстер)
И именно его предстоит зафиксировать.
Тема книги – исчезновение. Прямо заявленное в первом стихотворении.
И исчезла. Дело к ночи.
Муза белая, как мел.
Хорошо, что жизнь короче,
чем бы ты её хотел.
(Человек в пустыне – птица)
И неслышно исчезла. На стуле забыла
железную куклу, одетую в чёрную бахрому.
Как последнюю силу.
(Лавальер)
И так далее…
Зрение у Тонконогого – очень важный элемент выравнивания ландшафта.
Человек в пустыне — птица,
зренье острое дано,
но оно не пригодится,
потому что всё — равно.
(Человек в пустыне – птица)
И видно с холма, как, пугаясь своей черноты,
отступает на пару шагов холодное, липкое море.
Граковский вальсирует, держит дрова, как мечты.
И обрывает историю.
(Кинотеатр Сахалин)
Оптики – фотоаппаратов, телескопов, «камер увеличительных глаз» – в этой книге в достатке. В конце мы еще вернемся к этому ее качеству. Но пока:
Я видел мертвого Каддафи,
А он меня не видел, нет.
(Мой одноклассник служит в мафии)
Попробуем выяснить, куда всё исчезает. Или не исчезает, а просто хорошо спрятано?
..если вычесть её из меня, то останется всё при мне.
(Классификация)
Вот 9-е по счету стихотворение «Имя». Снова пограничник.
Маршрут построен. Сердце в норме.
Вот пограничник ходит в форме,
горят стигматы на плечах,
подвижен в членах, скуп в речах.
(Имя)
Что-то часто наш герой пересекает границу.
Совершенно конкретные места – Кострома, Тверь, Касабланка, Тверская улица в Москве – являются отправными точками.
Как и аэропорт Шереметьево, кинотеатр Сахалин, отдел «Фото» районного универмага, бишкекский рынок Дордой – собственно, местами пересечения границы.
Интересно, сколько в книге имен собственных? Я сосчитал. 64 имени и наименований на 15 стихотворений.
Стихотворение моё хромое,
чтобы не слиться с другими,
возьми её имя.
(Лавальер)
Возможно ли, что контрабандист Тонконогов перевозит через грань (границу) исчезновения – имена, чтобы дать их будущей родине?
Кстати, исчезновение – вовсе не означает потери. Потерь в ходе проведения операции нет вовсе. Всё, проходя через сердечную погранзону, просто растворяется в воздухе,
Как небо еще не наставшего Петрограда.
(«В Костроме. В музее висит картина…»)
В «мошеннической» схеме Тонконогова большую роль играют ирония, самоирония, абсурд. Главное – отвлечь внимание от основного.
И добро бы мы нашли эту родину души, эту «землю Санникова», в единственном стихотворении, где дело заканчивается не исчезновением, но приобретением:
Матушка Феодосия — ключница монастыря
разглядела во мне святого Амвросия
и неверного упыря.
Нет креста на тебе, но ты светишься изнутри.
Да хранят тебя Линь и Лань.
И Лунь, чёрт тебя побери.
И, навеки прищурив клюнутый беркутом глаз,
отворила мне райскую дверцу,
где есть электричество, газ.
(Классификация)
Но и это не конечная инстанция.
Сам герой не ищет Шамбалы. Он всего лишь сталкер – перевозчик (переводчик) на тот берег. Доставляющий готовое исчезнуть.
В книге много сдваиваний и перекличек. Она начинается птицей и заканчивается птицей. Матушка Феодосия еще помнит Феодосию Морозову. Коты и собаки ходят от стихотворения к стихотворению, клянча нашего понимания.
Может даже и Ной, берущий всех по паре, то есть в рифму. Ведь рифма – единственное, что необходимо для продолжении рода.
А везомые контрабандой, спрятанные в камере сердца, имена собственные – понадобятся в раю для раздачи их новым обладателям.
Но, сдается, дело еще запутаннее.
Мы имеем дело с утечкой в обе стороны. Так, шинель ходит Гоголем, а файл «без имени 1» именуется Умой. Пляска носит имя святого Витта, бабушки умирают в бабочку, которая зовется звездой.
Сегодня Эстер умерла.
Лежит, завёрнутая в носовой платок.
Над нею порхает серьёзный бабочкин бог,
поёт маленькую молитву,
обращённую к себе самому.
Но я её не пойму.
(Жизнь с Эстер)
Граница на то и на замке, что у нее две медали. И если тайное становится явным с одной стороны, то явное может сделаться тайным с другой.
Автор тихонько везет на ту сторону имя, присваивает его новому объекту, а в ответ получает в качестве благодарности нечто большее.
Тонконогову как-то удалось протащить в свою камерную книгу самоназвания вещей с обратной стороны смысла. Сколько имен собственных видятся здесь именно собственными именами предметов! Мы чувствует, что за каждым наименованием скрывается духовный объект, вывезенный с того берега.
Жил на свете совсем один
похожий на черепашку немолодой Ильин.
И расскажет Ильин, используя рифмы простые,
как тащил товарняк за собою вагоны пустые,
как красиво ушла, безвозвратно, нечестно,
женщина сердца из этого текста.
(Подлинная жизнь переводчика Ильина)
Тут вообще прямо в названии все сказано. И про подлинную жизнь и про переводчика (или перевозчика).
Имя, произнесенное на этой стороне, подобно разгонной частице в коллайдере выбивает из объекта признание – рождая таким образом самоназвание, которое автор расшифровывает на этом берегу уже как новый элемент смысла.
Вот несколько примеров.
И дева, белоснежная, как простыня,
отлетает в немыслимые ебеня,
пока не выстрелит тостер,
подключённый к утренним облакам,
к электрическим их бокам.
(Жизнь с Эстер)
Они вываливаются из кустов
с расцарапанными носами.
Хищно озираясь, перебегают овраг,
кричат: не следите за нами.
Иначе никак.
(Жизнь с Эстер)
есть на свете волшебный цветок такой,
расчётное время прибытия до цветка
мы не знаем пока.
(Жизнь с Эстер)
Духовные объекты эти женского рода. И видит их только тот, кто сам невидим.
Вот потому мне и кажется, что я остался один.
(Все говорят, и я говорю)
Творчество вообще имеет прямое отношение к инстинкту самосохранения. Оставить по себе память, чтобы продолжиться в вечности – подсознательный посыл исчезающего человека.
Оптика – то, что остается здесь.
Юозас Будрайтис
фотографирует снег
Оптика, микросхемы — всего этого и не надо,
если ты посреди снегопада.
Достаточно лишь моргнуть,
и попробуй забудь.
Лишнее потом удаляется.
Всё, что кажется снегом, но им не является.
Дома, деревья, кривые дороги,
зимние неопрятные травы
и люди, которые, казалось бы, имеют право
дополнять такие пейзажи.
Но нет. И они не нужны даже.
Юозас не виден со всех сторон света,
его не видит и стихотворение это.
В литовском снеге исчезают любые следы.
К чему торопиться?
Мгновенье — и вылетит птица
из белой его бороды.
Пушкин знал: там – чудеса!